— Тамар, ты мне сначала чашку, я старшая.
Ольга щёлкнула ногтем по краю блюдца, на сестру не глядя. Тамара налила.
Летняя кухня, пятница, седьмой час. Смоленская, дом восемь, восемь соток, кирпичная пристройка Витькиной работы. Ольга села во главе стола сама — её туда никто не звал. Валентина пристроилась сбоку и сразу принялась мешать ложкой в чашке, хотя сахар не клала. Виктор сидел с краю, у окна, с Тамариной ножовкой на коленях: она попросила в среду развести зубья, он пришёл и делал.
Перед Ольгой лежал белый лист А4, придавленный солонкой.
— Тамар, тебе семьдесят два, — сказала Ольга. — Ты одна. Куда тебе восемь соток и хор твой дурацкий? Ты крышу-то последний раз когда крыла?
— В двадцать первом, — сказала Тамара.
— Вот. А через пять лет?
— Оль, ты последний раз при папке была, — вставила Валентина. — Я тогда с Лёшкой в декрете ходила. Он теперь седой уже.
— Ну и что, что седой. Я всё равно родилась в этом доме.
Сорок лет ни звонка, ни открытки — и вдруг входящий, сразу с готовым файлом и ручкой.
Ольга подвинула к себе синий в белый горох чайник — материн, из сервиза, от которого осталось три предмета. Отставила подальше от Тамары, будто чай тут разливала она. Потом встала, открыла буфет и по-хозяйски пошарила рукой на верхней полке.
В том буфете, во втором ящике сверху, под скатертями лежала нотариально заверенная копия отказа от восемьдесят восьмого года. Ольга взяла банку смородинового варенья.
— Тамарка, ты варенье соседям продаёшь? — Она сковырнула крышку. — Мама не так варила. Мама с корицей делала.
Мать корицу не признавала вообще. Говорила: пахнет аптекой.
Валентина молчала. Тамара молчала. Виктор поднял голову от ножовки, посмотрел на Ольгу и опустил.
— Ложку дай, — сказала Ольга.
Тамара дала ложку.
Ольга ела варенье и говорила с полным ртом: про то, что окна надо было ставить пластиковые ещё в двухтысячных, про то, что сирень у забора разрослась и её давно пора спилить, про то, что в этой комнате раньше стоял отцовский комод, а теперь стоит какая-то этажерка. Комод развалился в девяносто девятом. Этажерку Тамара покупала на первую директорскую премию.
— И половики эти убери, — сказала Ольга. — Как в деревне.
— Хорошо.
Восемьдесят восьмой, кабинет нотариуса Гринберга на Советской. Отец умер в среду, похоронили в пятницу, в понедельник к десяти пошли оформлять. Ольга приехала из Москвы на один день, в чёрном пальто, с сумкой через плечо, и подписала отказ от доли сама, никто её за руку не держал. «Тамар, ты тут разбирайся, у меня Витька один дома, некормленый, у меня поезд в шестнадцать сорок». Тому Витьке сейчас сорок восемь. Живёт в Химках. Матери звонит раз в год, на юбилей, и то не всегда.
Ольга съела ещё ложку, отодвинула банку и вытащила лист из-под солонки.
— На, читай.
Тамара взяла. Вверху, шапкой: «Соглашение о добровольном разделе средств от продажи родительского имущества». Ниже — сумма: 14 200 000 руб. Ещё ниже — три строки с фамилиями. И внизу, в графе «Кузнецова В. Н.», уже стояла подпись. Синей ручкой, с завитушкой, как в ведомости.
— Валечка утром подписала, — сказала Ольга. — По-семейному, без нотариусов. Тебе шесть, нам с Валечкой по четыре сто. Однушку тебе на Ленина подберём, там твоя коллега из клуба живёт. Тебе не одиноко будет.
Тамара положила лист на клеёнку.
— Не одиноко?
— Ну а как. Ты ж одна как перст.
— Валь, — сказала Тамара. — Ты это читала?
Валентина мешала ложкой.
— Оль же грамотная. Оля не обманет родную сестру.
— Валь, ты подпись поставила под цифрой. Ты цифру видела?
— Тамар, ну чего ты пристала к человеку! — Ольга хлопнула ладонью по столу так, что блюдце подпрыгнуло. — Она мать, она за детей думает! У неё Лёшка!
— У неё Лёшка, — сказала Тамара.
Она встала и пошла в дом за сушками.
Дорожка от крыльца до летней кухни — двенадцать шагов, отец клал в семьдесят четвёртом. Тамара шла обратно с пакетом сушек и через открытое окно услышала Ольгин голос. Тише, чем за столом. Совсем другой.
— Валь, ты не тушуйся. Тамарка одинокая, ей эти деньги некуда девать. Хор её да оградка родительская. А у тебя Лёшка, у меня Витька. Мы матери, нам род продолжать.
— Оль, — сказала Валентина. — А Лёшка ж у Тамарки вырос.
— Вырос и вырос. Кровь-то моя, не её.
Тамара остановилась в двух шагах от двери, с пакетом в руках. Не зашла. Дослушала до конца.
— Ты, главное, молчи, — говорила Ольга. — Я сама всё скажу. Она у нас гордая, ей главное — чтоб при людях культурно.
Тамара вошла, поставила сушки на стол и села.
— Вот и умница, — сказала Ольга. — Садись, поговорим по-родственному.
Валентина не подняла глаз.
— Тамар, ты пойми, мы делим по совести, — Ольга придвинула лист обратно. — Мама б хотела поровну. Ты просто дольше тут прожила. Но это ж не заслуга, это удобство.
— Удобство?
— Конечно. Ты никуда не рыпалась, сидела при родителях, при своём клубе. А мы с Валечкой семьи строили. Дети, внуки, ночи не спали. У меня пенсия двадцать одна тысяча! Я в поликлинике полдня в гардеробе сижу, чтоб за квартиру отдать, тридцать две за однушку в Балашихе, тридцать две! А ты тут на восьми сотках барыней!
— Мама у меня умерла в восемьдесят пятом, — сказала Тамара. — Отец в восемьдесят восьмом. Двенадцать лет до этого мать не вставала.
— И что теперь, всю жизнь этим козырять?
— Я не козыряю. Ты спросила, чем я тут занималась.
— Своя кровь — это святое! — Ольга ткнула пальцем в лист. — Я родилась в этой комнате! Меня отец с этого крыльца в школу провожал! Ты бумажку выправила и думаешь, всё твоё?
— Бумажку я не выправляла. Бумажку ты подписала.
Ольга на секунду сбилась. Потом махнула рукой и заговорила громче, для Валентины:
— Тамарка, ты не жадничай. Я тебе уже с Раиской про однушку договорилась, она в четверг с риелтором придёт, посмотрите.
И осеклась.
Тамара медленно поставила чашку.
— С Раиской?
— Ну а что такого.
— Ты соглашение мне показала пять минут назад. А с риелтором договорилась на четверг. Когда договорилась, Оль?
Виктор поднял глаза от ножовки.
— Да какая разница! — Ольга задышала часто. — Я о тебе же забочусь, дура ты старая!
На столе завибрировал телефон. Ольга схватила его, потыкала пальцем, не попала, поднесла к лицу, отодвинула.
— Очки в комнате, кнопок не вижу.
Ткнула наугад. Из динамика бодро, на всю летнюю кухню:
— Оль, ну что, я не поняла, риелтор в четверг к десяти или к двенадцати? И Тамару Николавну ты предупредила или мне самой? А то неудобно получится, женщина-то заслуженная.
Валентина перестала мешать ложкой.
— Рая, я перезвоню, — сказала Ольга.
— Так ты ж мне ещё во вторник сказала, что вопрос решённый, я и договорилась…
Ольга нажала на экран ребром ладони и убрала телефон в сумку.
— Значит, во вторник, — сказала Тамара. — Ты приехала в понедельник.
Виктор положил ножовку на подоконник. Тихо, без стука. Встал.
Он подошёл к столу и опустил на клеёнку обе руки — большие, с чёрными ободками под ногтями, сорок семь лет сварки на судоремонтном.
— Валь.
Валентина смотрела в чашку.
— Валь, посмотри на меня.
Она подняла голову.
— Валь, ты чего вспомнила через сорок лет? Тамарка Лёшку вырастила, пока ты у меня на кухне плакалась. В девяносто первом она ему первый класс собирала, я ранец от вокзала тащил, коричневый, с оленем. А в девяносто шестом ты его у Тамарки на два месяца бросила и в Иваново к Гальке уехала. Помнишь? Ты чего сейчас за стол-то села?
Валентина открыла рот. Закрыла.
— Вить, ты… ты пил.
— Пил. Семь лет как не пью. Ты знаешь. Ты просто привыкла говорить, что я пью. Тебе так удобнее было. Стыдись, Валя.
За сорок семь лет брака он назвал её «Валюш» тысячу раз. «Валя» — первый.
Легенда про мужа-алкоголика работала у Валентины как абонемент: оплатила один раз в семьдесят девятом, пользовалась сорок лет.
— Витя, ты сядь, — сказала Ольга. — Ты вообще тут никто. Ты зять.
— Я зять, — согласился Виктор и сел обратно к окну.
Ольга взяла лист со стола. Сложила пополам. Половина не сошлась с половиной, угол вылез, сгиб лёг наискось. Расправлять не стала.
Валентина поднялась, сняла с крючка сумку.
— Вить, поедем.
— Валь, я тут посижу. Мне с Тамарой поговорить.
Валентина постояла секунду, глядя не на мужа и не на сестёр, а куда-то в угол, где на гвозде висел отцовский складной метр. Потом вышла. Хлопнула калитка.
Ольга сидела ещё минут десять. Меняла голос: то на жалобный, то на командный.
— Тамар, ну ты подумай. Я ж не чужая. Я ж по-хорошему пришла.
— Я подумаю.
— Ты подпиши, и разойдёмся миром. Я тебе ещё и мебель помогу перевезти.
— Оль, у меня мебель отцовская. Она в однушку не войдёт.
— Да выкинь ты её!
— Хорошо, — сказала Тамара.
— Что «хорошо»? Подпишешь?
— Нет. Просто хорошо.
Ольга встала, взяла сумку, пошла к двери. Сложенный криво лист торчал из бокового кармана.
— Оль, — сказала Тамара, не поворачиваясь. — Отказ от восемьдесят восьмого у Гринберга подшит. Гринберг умер, но дело в архиве лежит, и копия у меня в буфете — ты рядом с ней варенье брала. Ты не под давлением подписывала. Ты на поезд торопилась. В шестнадцать сорок.
Ольга остановилась.
— Билет твой у мамы в тетрадке лежал, — сказала Тамара. — Я его не выкидывала.
Ольга не обернулась. Ушла.
Через двадцать минут зазвонил телефон. Лёша, из Ярославля.
— Мам-Том, ты как?
— Нормально, Лёш.
— Мне мать написала. Три сообщения, все про то, какая ты стала жестокая. — Он помолчал. — Мам-Том, я в субботу приеду. С Игорем, юристом моим. Ты только доверенность никому не подписывай, ладно? И соглашения никакие. Я разберусь. Мать пусть на меня обижается, я потерплю.
— Хорошо.
— Ты правда нормально?
— Правда.
Тамара положила трубку.
Виктор допил чай. Тамара взяла синий чайник и подлила ему, не спрашивая. Он кивнул. Больше про сегодняшнее ни он, ни она не сказали ни слова: два человека за семьдесят, всю жизнь в одном городе, всё друг про друга давно знали и без разговоров.
Он доделал ножовку, оставил её на подоконнике и в девятом часу ушёл пешком.
Ольга уехала в Москву на второй день, у Тамары ночевать не осталась. Просмотр однушки на Ленина отменила сама. Раиса теперь на рынке, у молочного ряда, при виде Тамары начинает вдруг очень внимательно выбирать творог.
Валентина не звонила три недели. Позвонила на четвёртой, в среду, в обед: «Тамар, ты прости». — «Валь, я приняла». Про деньги больше не говорили ни разу. Лёша с матерью неделю не разговаривал, потом созвонился, коротко, минуты на три. Игорь-юрист приехал в субботу, разложил на той же клеёнке наследственное дело, отказ и свидетельство, сказал: «Мама-Тома, у вас железно. Только ничего не подписывайте без меня» — и в тот же вечер уехал, торопился к дочке.
Дом Тамара продала в сентябре. За четырнадцать двести. Купила двушку в новостройке на Никитской, шестьдесят два метра, окна на Волгу. Остаток положила на вклад, часть — на имя Алексея, отдельно, с назначением: на квартиру Софийке, когда вырастет. Ольге и Валентине — ноль. Ольга узнала от Раисы и звонить не стала.
В октябре Виктор пришёл собирать шкаф. Валентина знала, не возражала. Тамара налила ему чай в новую чашку — материн чайник, синий в белый горох, стоял в серванте и на стол больше не выходил.
Билет Москва — Кострома от шестнадцатого августа восемьдесят восьмого года так и лежал между страниц маминой тетрадки, где записаны расходы на похороны отца. Тетрадку Тамара убрала в нижний ящик нового комода.
Спрятавшись за берёзой, Зина замерла, когда увидела своего мужа с другой женщиной