— На всё готовенькое приехала, а от блинов нос воротит! Мы тут с пяти утра у плиты, а ей, вишь, «спасибо, не голодна»!
Тамара Степановна грохнула стопку тарелок на стол так, что зазвенели вилки. Новая жиличка из углового дома, Лариса, как её там, стояла у калитки с пакетом из «Пятёрочки» и не двигалась. Это был двор на улице Садовой, посёлок Голубое, июнь, и Тамара Степановна вела собрание садоводов — то есть стояла у своего забора и комментировала всех, кто проходил мимо.
— Видали? — Тамара Степановна обвела взглядом скамейку, где сидели соседки. — Поселилась в дом Кузнецовых, два месяца уже, и хоть бы раз на чай зашла. Гордая.
— Может, занятая, — буркнула тётя Валя с третьего участка.
— Занята-а-ая, — протянула Тамара, складывая массивные руки с золотыми перстнями на пухлых пальцах. — Знаем мы таких занятых. Машина у неё видела какая? Не наша машина. И калитку перекрасила. Зелёную! Под цвет денег, не иначе.
Лариса прошла мимо, кивнула, не остановилась. Закрыла за собой дверь.
— Вот! — Тамара ткнула пальцем ей вслед. — Слова доброго не сказала. А я ведь блины предлагала. От всей души.
Тамара Степановна жила на Садовой двадцать два года и знала про всех всё. Кто сколько за участок отдал, у кого зять пьёт, чья дочка в третий раз замужем. Информация была её валютой, а двор — её биржей. И новенькая, которая не платила этой валютой — не сплетничала, не жаловалась, не охала про цены, — была живым оскорблением системы.
Через неделю Лариса наняла рабочих. Привезли трубы, какие-то ящики, бочки.
— Скважину бьёт, — доложила Тамара на скамейке, будто сама замеряла. — Своя вода ей нужна, общая колонка не годится. Брезгует с нами из одного крана.
— Так колонка ж пересыхает в июле, — заметила тётя Валя. — Каждый год скандал, воды нет.
— И что? Все терпят, а она — нет? — Тамара поджала губы, тронула колечко с цирконом. — Деньги, значит, есть на скважину. А откуда деньги-то у одинокой бабы, а? Вот вопрос.
Вопрос повис над скамейкой, как муха над вареньем.
К августу версия окрепла. Лариса поставила вдоль своего участка длинную трубу с краниками, аккуратные грядки, теплицу. Работала с утра до темноты, в старой панаме, ни с кем не разговаривала.
— Подпольный бизнес, — уверенно сказала Тамара, разливая компот гостям. У неё гостила сестра Зоя из города, и Зоя слушала с открытым ртом. — Рассаду гонит на продажу. Я сама видела, фуру разгружали. Фуру! Кто на дачу фуру рассады везёт? Тот, кто торгует.
— А может, человек просто любит огород, — подала голос Зоя.
— Любит! — Тамара чуть не поперхнулась. — Любит она. Калитку зелёную любит. От людей нос воротит, а огород любит. Гадюка она подколодная, вот кто. Приехала на наши головы, всю воду себе забрала, а теперь ещё и наживается.
На самом деле воду Лариса ни у кого не забирала. Колонка как стояла, так и стояла. Но это в версию не помещалось, и про это забыли.
В начале сентября случилась засуха. Колонку перекрыли совсем — район экономил. Бабки на Садовой ходили с пустыми лейками, ругались, грозили писать в управу. У Тамары на грядках вяли огурцы, помидоры пошли пятнами.
И тут выяснилось, что вдоль забора Ларисы — та самая труба с краниками. И на трубе записка от руки: «Берите воду, кому надо. Кран не закрывайте до упора, подтекает».
— Это что ж она, — Тамара стояла перед запиской, и голос у неё сел. — Это что, она нам воду провела? Со своей скважины? Чтоб мы попрошайничали тут под её забором? Чтоб видели, какая она благодетельница?
— Тамара, — осторожно сказала тётя Валя, набирая воду в лейку. — Так это ж хорошо. Бесплатно ведь.
— Бесплатно! — Тамара аж задохнулась. От возмущения у неё дрогнула рука, и пустая лейка стукнулась о трубу. — Бесплатно ничего не бывает! Она нас на крючок сажает! Сегодня вода, а завтра что? Это унижение, понимаешь? Подачка! Я что, нищенка — под чужим забором воду собирать?!
Зоя тихо набрала полную лейку и отошла в сторонку.
Тамара развернулась к скамейке, к собравшимся бабам, и выдала ту фразу, ради которой, кажется, и жила:
— Она специально воду провела, чтоб нас унизить!
Повисла тишина. Даже Зоя замерла с лейкой.
Воду, значит. Чтоб унизить. Бесплатную воду, в засуху, со своей скважины.
Тётя Валя поставила лейку на землю. Медленно.
— Тома, — сказала она. — Ты сейчас сама-то себя слышишь?
В этот момент из калитки Кузнецовского дома вышла не Лариса. Вышел мужчина лет шестидесяти, в очках, с папкой под мышкой — председатель садового товарищества, Николай Петрович. Он шёл от Ларисы, и вид у него был озадаченный.
— День добрый, — сказал он, подходя. — А я как раз к вам. По поводу воды.
— Вот! — Тамара встрепенулась. — Я ж говорю! Самозахват! Она трубу незаконно протянула, по чужой земле!
Николай Петрович поправил очки.
— Тамара Степановна, труба идёт по её участку, по меже. Всё в границах. — Он помолчал. — Я к вам по другому. Лариса Андреевна вчера заявление написала. Хочет за свой счёт колонку отремонтировать. Общую. И насос новый поставить, чтоб летом воды всем хватало. Просит товарищество только согласие дать.
Кримпленовая блузка Тамары в крупный горох вдруг стала ей как будто велика.
— За свой… счёт? — переспросила она.
— За свой. Я говорю — дорого, тысяч двести. А она: у меня есть, я гидрогеолог, на вахте двадцать лет отработала, на Севере, скважины бурила. Деньги, говорит, девать некуда, детей нет, а воду в земле я понимаю лучше, чем людей. — Николай Петрович усмехнулся. — Так и сказала. Нелюдимая она, да. Но не злая. Это вы зря про неё.
Двести тысяч. На вахте. Двадцать лет на Севере.
Тамара открыла рот. Закрыла.
— Детей нет… — пробормотала она зачем-то, цепляясь за последнее. — Одинокая, значит. Я ж говорила, что-то с ней не то.
И вот тут тётя Валя обернулась.
— Тома. У тебя самой Серёжка три года не звонит. Помолчала бы про детей.
Скамейка молчала. Зоя смотрела в землю. Кто-то из баб тихо пошёл к трубе — набирать воду, пока дают.
Председатель ушёл собирать подписи. Подписали все. Тамара тоже подписала — рука сама вывела, под общим списком, куда денешься.
Через две недели колонку отремонтировали. Новый насос загудел ровно, вода пошла — хоть залейся. На общем собрании Лариса не появилась, прислала через председателя короткую записку: ремонт оплачен, чек у Николая Петровича, претензий нет ни к кому.
Тамара Степановна перестала водить собрания у забора. Не то чтобы ей запретили — просто скамейка как-то поредела. Тётя Валя теперь брала воду у Ларисиной трубы и каждый раз кивала ей через забор. Лариса кивала в ответ. Зоя уехала в город и, говорят, рассказывала там про сестру, которая «бесплатную воду назвала унижением» — со смешком, как анекдот.
А Лариса всё так же выходила утром в панаме, копалась в грядках, ни с кем особо не говорила. Скважина её работала, теплица плодоносила. Огурцы у неё в тот год уродились такие, что соседи через забор заглядывались.
В конце сентября Тамара Степановна стояла у своей калитки с пустым ведром. Колонка теперь работала, но новый кран был тугой, непривычный, и струя била сильно, мимо.
Она подставила ведро ровнее и понесла воду домой — молча, мимо поредевшей скамейки, не сказав никому ни слова.
— Мама стареет, ей тяжело жить одной так далеко, — муж попросил продать квартиру моей бабушки ради его матери