Розовый чемодан на колёсиках перегородил узкий коридор, как баррикада. Нина Петровна смотрела на него и не могла сдвинуться с места.
— Мам, знакомься, это Леся, — выпалил Антон, не давая ей даже рот раскрыть. — Ей жить негде. Вообще. Совсем.
Сын переминался с ноги на ногу, как нашкодивший школьник, хотя ему уже стукнуло тридцать два. Рядом с ним, вцепившись в рукав его куртки, застыла незнакомая девица с огромными влажными глазами.
Нина Петровна только воздух ртом хватала. Она привыкла, что сын у неё самостоятельный, живёт отдельно, зарабатывает вроде неплохо. А тут — на тебе. И ладно бы просто девушку привёл чай попить, так ведь с чемоданом.
— В каком смысле — негде? — наконец выдавила она, стараясь не смотреть на девицу слишком пристально. — У нас не гостиница, Антоша.
— Мам, ну ты чего начинаешь? — Антон нервно дёрнул плечом. — У Леси сложная ситуация. Хозяйка съёмной квартиры выгнала, залог не вернула, на работе сократили… Это временно. Пока мы что-то придумаем. Не на улицу же ей идти.
Леся подняла на Нину Петровну глаза. В них читалась такая вселенская скорбь, что хоть сейчас икону пиши.
— Нина Петровна, простите нас, Христа ради, — голосок у неё оказался тоненький, дребезжащий, как надтреснутый колокольчик. — Я бы ни за что, никогда… Но Антоша сказал, вы добрая. Вы поймёте. Я тихонечко, как мышка. Меня и не слышно будет.
«Мышка», — подумала Нина Петровна, разглядывая яркий маникюр гостьи. Ногти длинные, острые, алые. Такими не то что сыр грызть — горло перерезать можно.
— Проходите, раз уж пришли, — вздохнула хозяйка, отступая вглубь коридора. — Только обувь аккуратнее ставьте, я только полы намыла.
Первый вечер прошёл в каком-то тумане. Леся действительно старалась быть незаметной, но получалось у неё это странно. Она то и дело вскакивала, хваталась за тарелки, порывалась мыть посуду, но тут же роняла вилку или расплёскивала воду.
— Ой, ручки-крючки! — хихикала она, прикрывая рот ладошкой. — Это всё от нервов, Нина Петровна. Я такая впечатлительная.
Антон смотрел на неё как заворожённый. Ловил каждое движение, улыбался глуповато. Нина Петровна давно сына таким не видела. Обычно он был суровый, молчаливый, весь в работе. А тут расплылся, как мороженое на солнце.
— Ты где её нашёл-то? — спросила Нина Петровна, когда Леся ушла в ванную «носик попудрить».
— Мам, она замечательная, — шёпотом ответил Антон, блестя глазами. — Просто ей не везло в жизни. Сирота почти, тётка воспитывала, потом муж-тиран попался…
— Какой ещё муж? — насторожилась мать. — Она замужем была?
— Ну, гражданский, — отмахнулся Антон. — Обижал её, денег не давал. Она сбежала. Вот, теперь жизнь заново строит. А я помогу.
Нина Петровна промолчала. История звучала жалостливо, но как-то слишком складно. Как в дешёвом сериале по второму каналу, которые соседка баба Валя смотрит.
Леся вышла из ванной через сорок минут. В облаке пара и густом шлейфе дорогих духов — тех самых, французских, которые Нина Петровна себе на юбилей позволила и берегла для особых случаев.
— Ой, я там ваш шампуньчик взяла капельку, можно? — прощебетала она, вытирая волосы хозяйским полотенцем. — А то мой в чемодане где-то на самом дне.
— Бери, чего уж там, — буркнула Нина Петровна. Шампунь был не просто шампунь, а лечебный, из аптеки, за восемьсот рублей.
Спать молодых положили в бывшей комнате Антона. Нина Петровна долго ворочалась, слушала шорохи за стенкой, тихий смех Леси и бубнёж сына. Сердце было не на месте. Как будто в дом принесли что-то чужое, опасное, завернутое в красивую обёртку.
Прошла неделя. «Временно» затягивалось. Леся работу искать не спешила. Целыми днями она сидела дома, пока Антон был на службе, и «наводила уют».
Для Нины Петровны этот уют стал настоящим кошмаром.
Приходит она как-то из магазина, а на кухне перестановка. Сахарница не на месте, чашки переставлены, а любимая скатерть с маками исчезла. Вместо неё — какая-то клеёнка в ядовитый цветочек.
— Леся, это что? — спросила Нина Петровна, ставя сумки на пол.
— Ой, Ниночка Петровна! — Леся выпорхнула из комнаты в коротком халатике. — Я решила вам сюрприз сделать. Та скатерть старенькая, пятнышко там было. Я её в стирку, а эту постелила. Весёленькая же, правда? Сразу настроение поднимается!
— Скатерть ту мне покойный муж дарил, — ледяным тоном сказала Нина Петровна. — Верни как было. И, пожалуйста, не называй меня Ниночкой.
— Ну что вы сердитесь… Я же как лучше хотела, — губы у Леси задрожали, глаза мгновенно наполнились слезами. — Я же для вас стараюсь…
Вечером Антон устроил матери разнос.
— Мам, ты чего Лесю доводишь? Она плакала полдня. Говорит, ты её ненавидишь. Она старается, уют создаёт, а ты…
— Уют? — вспыхнула Нина Петровна. — Антоша, она мои вещи трогает без спроса. Она в шкафах моих рылась, я видела — бельё по-другому сложено.
— Не выдумывай! — отрезал сын. — Просто она хозяйственная. А ты привыкла одна жить, вот тебя всё и раздражает. Будь терпимее, мам. Ей и так досталось.
Нина Петровна только руками развела. Сын будто оглох и ослеп.
Но самое интересное началось позже. Стали пропадать продукты. По мелочи: палка колбасы, кусок сыра, банка хорошего кофе. Нина Петровна сначала думала — сами съели, молодые же, аппетит хороший. Но однажды заметила, как Леся, оглядываясь, сунула в свою необъятную сумку пакет с конфетами и банку шпрот.
— Ты куда это собралась? — спросила Нина Петровна, выйдя в коридор.
Леся подпрыгнула на месте.
— Ой! Напугали! Да я… к подружке. У неё день рождения, решила вот гостинчик захватить. Антон разрешил!
— Антон разрешил мои шпроты из запасов брать? — удивилась Нина Петровна.
— Ну, мы же семья теперь… Почти, — Леся улыбнулась, но улыбка вышла кривая, хищная. — Антоша сказал, всё общее.
И ускакала, цокая каблучками.
Нина Петровна позвонила сыну.
— Антон, ты Лесе разрешал продукты из дома выносить?
— Мам, ну что ты за мелочи цепляешься? — голос у сына был усталый. — Ну взяла она конфет, жалко, что ли? У неё подруга в беде, помочь надо.
— Какая подруга? У неё же никого нет, она сирота и приезжая, — напомнила мать.
— Ну… Нашла кого-то, познакомилась за эти дни. Мам, мне работать надо.
Нина Петровна положила трубку. Чутьё у неё работало безотказно: Леся врала. И врала по-крупному.
Через две недели Антон пришёл домой чернее тучи.
— Что случилось? — спросила мать, наливая ему суп.
— Машину разбил, — буркнул он. — Не сильно, но бампер менять, фара… А денег сейчас в обрез.
— Как в обрез? — удивилась Нина Петровна. — Ты же премию получил в прошлом месяце, говорил, отложил.
Антон замялся, покосился на дверь комнаты, где Леся смотрела телевизор на полной громкости.
— Да там… Расходы были. Лесе надо было долги старые закрыть, коллекторы звонили.
— Какие коллекторы? — Нина Петровна аж половник выронила. — Ты же говорил, у неё просто с жильём проблемы!
— Мам, не кричи. У неё кредиты были, на лечение тётки брала. Там проценты набежали. Я помог закрыть часть.
— Часть? Это сколько?
— Двести тысяч.
Нина Петровна опустилась на табурет. Двести тысяч. Всё, что сын откладывал полгода.
— Ты с ума сошёл, — прошептала она. — Ты её знаешь без году неделю! А если она мошенница?
— Мама! — Антон вскочил, опрокинув стул. — Хватит! Я люблю её. Она хороший человек, просто в беду попала. Я мужчина, я должен решать проблемы.
— Смотри, как бы она тебя без штанов не оставила, решатель, — горько усмехнулась мать.
В тот вечер они впервые крупно поссорились. Леся сидела в комнате и не выходила, но Нина Петровна чувствовала — слушает. Запоминает.
На следующий день Нина Петровна решила действовать. Она вспомнила, что у её старой подруги, Веры Сергеевны, зять работает в органах. Небольшой чин, но базу данных проверить может.
Пока Леся плескалась в ванной (опять с дорогим гелем для душа), Нина Петровна юркнула в прихожую. Сумка Леси валялась на тумбочке. Руки дрожали, сердце колотилось где-то в горле. Стыдно рыться в чужих вещах, ой как стыдно. Но страх за сына был сильнее.
Паспорт лежал во внутреннем кармашке. Нина Петровна быстро сфотографировала первую страницу и прописку. Потом вернула всё на место.
Вечером она позвонила Вере.
— Вер, выручай. Дело жизни и смерти. Проверь человека.
— Что, невестка новая не нравится? — хмыкнула Вера.
— Если бы просто не нравилась… Чую, беда с ней придёт.
Ответ пришёл через два дня. И он был хуже, чем Нина Петровна могла представить.
Леся, она же Лариса Викторовна К., тридцати пяти лет от роду (а говорила — двадцать шесть!), числилась в розыске по двум областям. Мошенничество, мелкие кражи. И — вишенка на торте — у неё было двое детей, которых она оставила на мать в глухом посёлке. А ещё — муж. Законный. Который тоже её искал, и явно не для того, чтобы цветы подарить.
Нина Петровна сидела на кухне, глядя на экран телефона. Руки холодели. В соседней комнате Антон и Леся о чём-то ворковали. Слышался её смех — колокольчиковый, фальшивый.
Что делать? Сказать Антону прямо сейчас? Не поверит. Скажет — наговариваешь, подделала, придумала. Он сейчас глухой, влюблённый. Ему хоть справку из полиции покажи — скажет, что это ошибка.
Надо было действовать хитрее.
Вечером, за ужином, Нина Петровна завела разговор издалека.
— Антоша, а знаешь, мне сегодня сон приснился странный. Будто у нас в доме дети плачут. Двое. Мальчик и девочка. Ищут маму, зовут…
Леся поперхнулась чаем. Лицо её на мгновение потеряло кукольное выражение, стало жёстким, колючим.
— К чему бы это, Нина Петровна? — спросила она настороженно.
— Да вот думаю, может, знак какой? — Нина Петровна пристально посмотрела ей в глаза. — Говорят, дети снятся к известиям. Или к гостям из прошлого.
Леся отвела взгляд, начала крошить хлеб.
— Ерунда это всё, суеверия, — буркнула она.
— А ещё, — продолжала Нина Петровна, не сводя с неё глаз, — звонила мне знакомая из полиции. Говорит, сейчас мошенниц много развелось. Втираются в доверие к одиноким мужчинам, деньги выманивают. А у самих — семеро по лавкам и мужья в бегах.
Антон нахмурился.
— Мам, ну что ты за страшилки за столом рассказываешь? Дай поесть спокойно.
А вот Леся побледнела. Тональный крем уже не скрывал пятна на щеках.
— Я… мне нехорошо что-то, — пробормотала она, вставая. — Пойду прилягу.
Ночью Нина Петровна не спала. Она слышала, как Леся тихонько встала, прошла на кухню. Скрипнула дверца шкафчика. Потом — шорох в прихожей.
Нина Петровна накинула халат и вышла в коридор.
Леся стояла обутая, с сумкой в руках. Она рылась в карманах куртки Антона.
— Далеко собралась, Лариса? — тихо спросила Нина Петровна.
Леся дёрнулась, выронила бумажник Антона. Из него посыпались купюры.
— Вы… вы всё знаете? — прошипела она. Голосок «мышки» исчез. Теперь это был голос базарной торговки — хриплый и злобный.
— Знаю. И про детей, и про розыск, и про мужа. Уходи. Сейчас же.
— А то что? Полицию вызовешь? Сыночка разбудишь? — Леся усмехнулась, нагло глядя в глаза. — Он тебе не поверит. Я скажу, что ты меня выгнала, деньги сама украла. Он тебя возненавидит.
— Может, и возненавидит, — спокойно ответила Нина Петровна. — Но это лучше, чем если он на тебе женится и жизнь себе сломает. А полицию я уже вызвала. Пять минут назад. Сказала — воровка в квартире.
Это была ложь. Никого она не вызывала. Но Леся этого не знала.
Страх мелькнул в глазах мошенницы. Она схватила с пола деньги — сколько успела, пару тысяч, не больше — и рванула к двери.
— Чтоб ты сдохла со своим сыночком! — крикнула она напоследок.
Дверь хлопнула. Наступила тишина.
Нина Петровна сползла по стене на пол. Ноги не держали. Она собрала рассыпанные купюры, положила бумажник на тумбочку. Сердце колотилось так, что в ушах шумело.
В дверях комнаты стоял Антон. Заспанный, взлохмаченный.
— Мам? Ты чего тут? А где Леся? Шум какой-то был…
Нина Петровна подняла на него глаза.
— Ушла твоя Леся, сынок. Совсем ушла.
— Как ушла? Ночью? Почему? — он кинулся к вешалке, увидел, что куртки нет, чемодана в углу нет. Леся, видимо, успела собрать вещи, пока они спали, и заранее выставила их в подъезд.
— Ей позвонили, — соврала Нина Петровна. Язык не повернулся сказать правду сразу. Пусть переболеет. — Срочно надо было ехать.
Антон выбежал на лестницу, но лифт уже гудел внизу. Он вернулся растерянный, потерянный.
— Не может быть… Она не могла меня бросить. Мы же любим друг друга…
Он сел на пуфик и обхватил голову руками.
— Мам, это ты её выжила? Скажи честно. Ты ей что-то наговорила?
Нина Петровна подошла, положила руку ему на плечо.
— Антоша, проверь свою банковскую карту. И наличные.
— Зачем? — он поднял голову, в глазах — непонимание и обида.
— Проверь.
Он полез в телефон. Долго тыкал в экран. Лицо его вытянулось, посерело.
— Сняли… Всё сняли. И с кредитной карты тоже. Час назад. Переводы какие-то…
— И кошелёк посмотри, — кивнула Нина Петровна на тумбочку.
Антон открыл пустой бумажник.
— Но как? Она же пароль не знала…
— Знала, значит. Подсмотрела. Или ты сам сказал, по доброте душевной.
Они сидели в коридоре, на полу, мать и сын. Антон молчал, глядя в одну точку. В его мире сейчас рушились замки, слетали розовые очки, разбивались надежды. Это было больно. Очень больно.
— Она воровка, Антоша, — тихо сказала Нина Петровна. — Настоящая. И имя у неё другое. И дети есть. Я узнала.
Антон не спорил. Факты — упрямая вещь. Пустой счёт в банке красноречивее любых слов любви.
Прошёл месяц. Антон постарел, осунулся. Работал много, отдавал долги — те самые двести тысяч и то, что Леся сняла с кредитной карты. Дома почти не разговаривал, всё больше молчал.
Но скатерть с маками вернулась на стол. И запах в квартире стал прежним — родным, спокойным.
Однажды вечером, за ужином, Антон вдруг отложил ложку.
— Мам.
— Что, сынок?
— Спасибо тебе.
— За что? — удивилась Нина Петровна, хотя знала за что.
— Что не дала мне вляпаться окончательно. Я же… я же кредит хотел брать. На квартиру. На нас двоих. Дурак был.
— Ум приходит не сразу, — усмехнулась мать, подкладывая ему котлету. — Главное, что пришёл. Ешь давай, остынет.
— А деньги… заработаю, — махнул рукой Антон. — Это просто деньги.
— Вот именно, — кивнула Нина Петровна. — Деньги — дело наживное. А вот нервы мои кто вернёт?
Она ворчала привычно, по-доброму. Антон улыбнулся — впервые за этот месяц. Улыбка вышла кривоватая, грустная, но настоящая.
— Слушай, мам, а давай на выходных на дачу съездим? Крышу поправить надо, да и вообще… Воздухом подышать.
— Давай, — согласилась Нина Петровна. — И шашлыков пожарим. Только чур мясо я сама мариную. А то знаю я твои кулинарные эксперименты.
На улице уже темнело. В квартире горел тёплый жёлтый свет. На столе дымилась картошка, пахли солёные огурцы. Жизнь продолжалась. Без розовых чемоданов, без фальшивых «мамочек», без чужих людей. Своя, понятная, может, немного скучная, но надёжная жизнь.
И Нина Петровна знала: это и есть самое главное счастье — когда дома все свои. И никто не ворует шпроты.
А через полгода Антон встретил девушку. Обычную, спокойную. Врачом работает, в поликлинике. Привёл знакомиться — без чемоданов, с тортиком. Чай пили, разговаривали про погоду и цены на бензин. Нина Петровна смотрела на неё и думала: «Вроде ничего. Ногти короткие, глаза умные».
Но паспорт на всякий случай сфотографировала.
Бережёного Бог бережёт, а небережёного — коллекторы ищут.
Катя, супа навари нам на завтра, а то тебе не скажешь и голодными останемся, — возмущалась гостья