— Ты только не заводись, — сказал Роман и третью минуту мешал ложкой сахар в остывшем чае. — Я всё продумал. На лето тебе лучше пожить у матери. Или у Наташки, у неё двушка, она одна.
Лена стояла у открытого окна и не оборачивалась. На улице было плюс тридцать два, второй день подряд, и в кухне воздух не двигался совсем.
— Пожить, — повторила она.
— Ну да. Мишке нужен отец рядом, каникулы всё-таки. А тебе нужна тишина, ты же сама говорила, что вымоталась.
— Я говорила, что вымоталась в мае, когда у нас три администратора уволились.
— Тем более, — обрадовался Роман. — Отдохнёшь. Мать твоя пироги печёт, огород, воздух свежий.
— Мать в Ревде.
— И что?
— И то, что до работы полтора часа. Электричка в шесть двадцать, потом от вокзала ещё автобус.
Роман наконец вынул ложку и аккуратно положил её на блюдце, как будто в этом и было решение вопроса.
— Ну, вариантов же много. Наташка совсем рядом, на Пионерском.
Лена обернулась. Муж сидел за её кухонным столом, в её кухне, в однушке на Ботанической, которую она купила в две тысячи тринадцатом и добивала ипотеку пять лет и три месяца, — и рассуждал, куда бы ей поехать пожить.
— Рома, а тебе не кажется, что ты что-то перепутал?
— В смысле?
— В прямом. Мы расстались. Ты сам сказал в апреле, что нам надо пожить отдельно. Отдельно — это когда один из двоих уезжает.
— Так я и не спорю, — спокойно сказал он. — Просто логичнее, чтобы уехала ты. Ребёнку с отцом летом веселее: рыбалка, велосипед, Шарташ. А ты приезжай в выходные, я же не запрещаю.
— Ты не запрещаешь, — сказала Лена.
— Лен, ну вот только не надо этого тона.
Тон был обычный. Просто она уже пятнадцать минут держала руки за спиной, чтобы не начать ими размахивать. При Мишке они не ругались никогда, это было единственное железное правило, и работало оно почему-то только в её сторону.
Сын в это время сидел в комнате с планшетом и наушниками, и Лена по привычке прислушалась: тихо. Ему семь, только что закончил первый класс. Оценок в первом классе не ставят, но учительница на собрании сказала, что читает он лучше всех, а на физкультуре стесняется лазить по канату.
— Хорошо, — сказала она. — А ты где будешь жить в сентябре?
— В смысле где? Здесь.
— Здесь — это в моей квартире.
— В нашей, — поправил Роман.
— В моей. Куплена в тринадцатом, поженились мы в пятнадцатом.
— Я тут ремонт делал, если ты забыла, — начал заводиться он. — Плитку клал, кухню собирал, балкон утеплял.
— Плитку в ванной клал Азамат за тридцать две тысячи, ты ему открывал дверь.
Роман встал, взял чашку и понёс её в комнату — как всегда, когда разговор переставал ему нравиться. Чашку он потом оставит на подоконнике, и через два дня Лена её оттуда заберёт.
Назавтра на работе Светлана Юрьевна, старший администратор, шестьдесят второго года рождения, выслушала историю в перерыве между двумя пациентами. Сначала долго доедала свой йогурт, потом отставила баночку.
— Лен. А ты что, реально собираешься уехать?
— Не знаю. Я думаю.
— Тут думать не надо, тут надо на дверь показывать.
— Светлана Юрьевна, у нас ребёнок.
— У всех ребёнок, — согласилась она. — У меня двое было. Я в девяносто седьмом мужа с чемоданом на площадку выставила, и оба выросли, и оба со мной разговаривают. Ты пойми: если ты сейчас на месяц уедешь, потом будешь заезжать обратно по записи.
— Он не такой.
— Они все не такие, пока чемодан не соберёшь.
Вечером позвонила свекровь. Тамара Петровна умела звонить так, что первые три минуты казалось, будто она просто соскучилась.
— Леночка, солнышко, ты как? Жарко? У нас на Уралмаше вообще пекло, я вчера в аптеку в семь утра ходила, и то уже плавилось всё.
— Нормально, Тамара Петровна.
— Я тебе пирожков привезу с капустой. И с яйцом, как Мишенька любит.
Пирожки она привезла в субботу, к двум часам, в пакете из «Магнита», завёрнутые в полотенце. Разложила на блюдо, села, вытерла лоб платком и минут двадцать говорила про давление, про сломанный лифт в подъезде и про Вику. Вика, младшая, разводилась второй месяц, тяжело, с дележом машины.
— Вот у Виталия-то характер оказался, — вздыхала свекровь. — Кто бы мог подумать. Сонечку и ту норовит забрать по субботам, а сам её в парк отведёт и в телефоне сидит.
— Сочувствую.
— Леночка. — Тамара Петровна вдруг накрыла её руку своей, тёплой и сухой. — Я же не воевать пришла. Я вас обоих люблю. Ты просто подумай о мальчике.
— Я о нём и думаю.
— Вот и я про то. Ему семь лет, ему отец нужен. Ну поживи ты у мамы месяц, что тебе, тяжело? Воздух, речка. А Ромка тут с Мишкой побудет, они и сблизятся. А то он же его почти не видит: утром на работу, вечером устал.
— Он его не видит, потому что после работы едет к друзьям в гараж.
— Ну какой гараж, Лен, — расстроилась свекровь. — Мужчина должен где-то отдыхать.
Никто никого не выгонял, никто не сказал ни одного резкого слова. Просто из пирожков с капустой, из разговоров про давление и про мальчика само собой складывалось, что уехать должна Лена.
— Никто ж тебя не гонит, — сказала свекровь на прощание, обуваясь в прихожей. — Ты сама решай. Только по-человечески.
По-человечески.
Ночью Лена лежала и считала. Если к матери — подъём в пять, электричка, а Мишку тогда придётся оставить здесь, потому что таскать его туда-сюда невозможно; значит, всё лето он будет с Романом и Тамарой Петровной. Если к Наташке — диван в проходной комнате и Наташкин кот, а у Мишки на котов аллергия. Если снимать — двадцать восемь тысяч в месяц минимум за такую же однушку, при зарплате сорок пять и при том, что за собственную квартиру она в это же время платит коммуналку.
Утром она почти согласилась.
— Ладно, — сказала она за завтраком. — Месяц. Июль. С первого августа ты съезжаешь к матери, и мы начинаем разводиться нормально.
— Вот видишь, — обрадовался Роман. — А то развела трагедию.
— Я не развела трагедию, я посчитала.
— Умница у меня жена.
— Бывшая.
— Ну не начинай с утра.
Она стала потихоньку собираться. Достала с антресолей большую синюю сумку, ту, с которой ездили в Анапу в девятнадцатом. И тут началось мелкое.
Сначала освободилась её полка в шкафу в коридоре. Кофты, шарфы, две сумки и коробка с документами по квартире аккуратно переехали в нижний ящик, а на полке лежало что-то чужое, сложенное стопкой.
— Рома, а это что?
— А, это Викино. Она пару коробок завезла, у неё там некуда девать.
— Куда девать? Она разводится.
— Ну, разъезжаются они, я не вникал.
Потом со стены исчезли Мишкины рисунки, которые висели на скотче, — «чтобы обои не портить». Потом её крем и щётка съехали с полки в ванной на стиральную машину, потому что «место надо было под бритву». Каждый раз ничего страшного. И каждый раз, если сказать вслух, ты выглядишь женщиной, которая устраивает скандал из-за крема.
А в среду она пришла с работы в половине седьмого и услышала из кухни голоса. Вика сидела за столом, пила чай и держала в руках рулетку.
— О, Лен, привет! — Вика вскочила, чмокнула её в щёку. — Мы тут прикидываем.
— Что прикидываете?
— Ну, если Сонину кровать сюда, вдоль стены, то она как раз войдёт. Метр шестьдесят, я померила. А комод можно на балкон.
— Комод — это мой комод.
— Так он же почти пустой стоит, — искренне удивилась Вика. — Лен, ну ты чего, я ж не навсегда. Пока с Виталием не разъедемся. Месяца три, ну четыре.
Роман стоял, прислонившись к косяку, и молчал с таким лицом, будто в кухне обсуждали расписание автобусов.
— Рома.
— Что?
— Ты можешь выйти на минуту?
— Лен, ну вот только не при Вике.
Она вышла сама. Сходила в магазин, купила молоко, которое дома было, постояла во дворе. Двор у них колодцем, четыре девятиэтажки, посередине площадка с горкой, и в семь вечера было ещё плюс двадцать восемь. Бабушки сидели на лавке в тени, дети кричали на всю площадку. Мишка носился с соседским Артёмом вокруг песочницы, увидел мать, махнул рукой и побежал дальше — значит, всё хорошо.
Она поднялась через сорок минут. Дверь была прикрыта неплотно, Вика уже ушла, и Роман говорил по телефону в комнате — громко, как всегда, когда думал, что он один.
— …да не дёргайся ты. Она в июле уедет к матери, я тебе говорю. Она уже сумку достала… Ну и что, что комната одна, поместимся: Соню с Мишкой на кровать, ты на диван… Да при чём тут Ленка, Ленка нормальная, покричит и успокоится, она всегда так… Слушай, ну а мне что, к матери переться? От матери мне до сервиса час десять с пересадкой, а отсюда двадцать минут пешком. Я что, дурак? … Не, я не съеду. Куда я денусь, у меня прописка тут, ребёнок тут… Пусть попробует. Она ж не пойдёт с ребёнком через суд, ты чего. Ей же хуже, скажут — мать выгнала отца… Да, до сентября точно, а там посмотрим.
Лена стояла в прихожей, в кроссовках, с пакетом молока в руке, и слушала.
За восемь лет она много раз представляла, что однажды всё выяснится и будет какая-нибудь женщина, чужой шампунь, переписка. Оказалось, никакой женщины нет. Есть двадцать минут пешком вместо часа десяти с пересадкой.
— Ты пришла? — Роман выглянул из комнаты. — Слушай, а купи завтра хлеба, я забыл.
— Куплю.
Она разулась, убрала молоко в холодильник — второй пакет встал рядом с первым — и пошла мыть посуду. Руки не тряслись. Это её потом больше всего и удивляло: руки вообще не тряслись.
Наутро она отпросилась на два часа. Выписку из ЕГРН заказала на Госуслугах, за справкой о зарегистрированных поехала в МФЦ на Вайнера. Достала из нижнего ящика коробку с документами: договор купли-продажи от четырнадцатого июня две тысячи тринадцатого, свидетельство о браке от двадцать второго августа две тысячи пятнадцатого. Между этими датами было два года и два месяца, и теперь на них держалось всё.
В обед она поймала Ольгу Дмитриевну. Ольга Дмитриевна лечила у них зубы третий год, была юристом по жилищным делам и вечно опаздывала на приём.
— Ольга Дмитриевна, можно вас на пять минут? Не как пациента.
— Можно. Только я плохо соображаю, мне полчаса назад укол сделали.
Они сели в холле. Лена выложила бумаги на журнальный столик, между стопкой брошюр про имплантацию и графином с водой.
— Так. — Ольга Дмитриевна посмотрела договор, шевеля онемевшей губой. — Куплено до брака. Значит, это ваша личная собственность, статья двести пятьдесят шестая Гражданского кодекса и статья тридцать шестая Семейного. Разделу не подлежит. Он ремонт делал?
— Плитку в ванной. Тридцать две тысячи, мастер по объявлению.
— Значит, никаких неотделимых улучшений, существенно увеличивающих стоимость, здесь и близко нет. Дальше. Он зарегистрирован?
— Да. С шестнадцатого года.
— Как член семьи собственника, часть первая статьи тридцать первой Жилищного кодекса. Но там есть часть четвёртая: при прекращении семейных отношений право пользования за бывшим членом семьи не сохраняется. Вы фактически разошлись?
— В апреле. Квартира однокомнатная. Он в комнате, на диване, рядом Мишкина кровать. Я на кухне, на раскладушке.
— На раскладушке, — повторила Ольга Дмитриевна. — Замечательно. Общее хозяйство не ведёте, бюджет раздельный?
— Он на еду даёт три тысячи в месяц. Иногда.
— Это не общее хозяйство. Значит, идёте в районный суд с иском о признании прекратившим право пользования жилым помещением и о выселении, статья тридцать пятая Жилищного кодекса. Решение будет основанием, чтобы снять его с регистрационного учёта.
— А он не может через суд оставить себе право жить?
— Может попробовать. Суд вправе сохранить право пользования на определённый срок, если у бывшего члена семьи нет другого жилья и нет возможности себя обеспечить. У него есть куда идти?
— У свекрови двушка на Машиностроителей. Она там одна, она собственник. Он там был прописан до брака.
— Он ей сын, то есть член семьи собственника, вселиться может. Работает?
— Мастер-приёмщик в автосервисе. Тысяч восемьдесят выходит.
— Восемьдесят тысяч и мамина двушка. Никто ему ничего надолго сохранять не будет, максимум дадут пару месяцев на переезд. — Ольга Дмитриевна отложила бумаги. — Теперь неприятное. Ребёнок.
— Что с ребёнком?
— С ребёнком всё в порядке: он зарегистрирован у вас и как ваш сын член вашей семьи, его право пользования никуда не денется. Но приготовьтесь: в суде вам будут говорить, что вы лишаете мальчика отца.
— Я не лишаю.
— Вот и покажите это документом. Предложите ему письменное соглашение о порядке общения с ребёнком, статья шестьдесят шестая Семейного кодекса. Дни, время, кто откуда забирает. Подпишет — прекрасно, не подпишет — вы всё равно предложили, и это будет в деле.
— А развестись?
— С несовершеннолетним ребёнком — только через суд, даже если оба согласны, статья двадцать первая. Идёте к мировому судье, госпошлина шестьсот пятьдесят рублей. Алименты на одного ребёнка — четверть заработка, статья восемьдесят первая. Иск по квартире — триста рублей, неимущественный. За составление возьму десять тысяч, по знакомству, потому что вы меня третий год без очереди принимаете. И, Лен. — Она посмотрела поверх очков. — Замки пока не меняйте. Он зарегистрирован, вызовет полицию, и вы из истца превратитесь в человека, который занимается самоуправством. Сначала бумага, потом замок.
— Долго это всё?
— Месяца три-четыре, если он не будет упираться. Будет — полгода. И ещё: никуда не уезжайте. Ни на месяц, ни на неделю. Как только вы съехали, вы уже не собственник, который живёт в своей квартире, а женщина, которая где-то живёт и чего-то хочет. Разница в суде колоссальная.
— Мне это уже говорила Светлана Юрьевна.
— Светлана Юрьевна умная женщина.
В тот вечер Лена убрала синюю сумку обратно на антресоли. В субботу она отвезла Мишку в Ревду: огород, речка, соседские мальчишки и бабушка, которая сразу сказала — пусть хоть до конца августа.
Роман узнал вечером и первый раз за всё лето растерялся.
— А я? У меня же каникулы с ним.
— Приезжай. Электричка в шесть двадцать, потом от вокзала автобус.
Сумку он заметил дня через три.
— А чего сумка наверху?
— Потому что я никуда не еду.
— В смысле?
— В прямом. Я живу в своей квартире. С сыном.
Он сначала засмеялся. Потом перестал.
— Лена. Мы же договорились.
— Мы договорились в понедельник, а в среду твоя сестра меряла рулеткой мою комнату. И ты стоял и молчал.
— Да я просто не хотел при ней…
— Рома, я всё слышала. Про двадцать минут пешком до сервиса и час десять с пересадкой от матери.
Он на секунду завис. Потом сделал то, что она предвидела: обиделся.
— То есть ты подслушивала.
— Я стояла в своей прихожей.
— Знаешь, что самое противное? Что человек вот так вот… за угол зашла и слушает. Я с тобой семь лет прожил.
— Восемь.
— Тем более!
Разговор шёл по кругу ещё минут двадцать, и всё это время Лена ловила себя на том, что не оправдывается. Раньше она бы уже объясняла: я не подслушивала, я просто пришла, ты не так понял. Сейчас она просто ждала, пока он выговорится.
— Так, — сказала она наконец. — В понедельник я подаю на развод к мировому. Дальше — иск о выселении. Ты зарегистрирован, но семейные отношения прекращены, статья тридцать первая, часть четвёртая. Квартира куплена до брака, делить нечего.
— Ты откуда таких слов набралась?
— У нас пациентка юрист.
— Ты подумала, что ты ребёнку скажешь? Что мать отца через суд выкинула?
— Я ребёнку скажу, что папа теперь живёт у бабушки Томы, а видитесь вы по средам и субботам. Вот. — Она положила на стол два листа. — Соглашение о порядке общения. Среда — с шести до девяти, забираешь его из школы сам. Суббота — с десяти утра до восьми вечера. Половина каникул. День рождения — вместе, я не против. Прочитай, если что-то не устраивает — обсудим. Я не собираюсь тебя от него отрезать. Он твой сын.
Роман взял листы, посмотрел на них секунды три и бросил обратно.
— Я это подписывать не буду.
— Хорошо. Тогда порядок определит суд.
— Ты вообще понимаешь, что ты делаешь? — сказал он громким шёпотом, хотя Мишки в квартире не было. — У меня прописка!
— Регистрация — это не собственность. Её снимают на основании решения суда.
— Мать тебе этого не простит.
— Твоя мать мне много чего не простит.
Тамара Петровна приехала через два дня, уже без пирожков.
— Леночка, ты что творишь-то? — сказала она с порога. — Он же отец!
— Он отец. Он им и останется. Каждую среду и каждую субботу.
— Ты его на улицу выгоняешь!
— Тамара Петровна, — сказала Лена и сама удивилась, какой у неё ровный голос. — У вас двушка на Машиностроителей, пятьдесят два метра. Вы там одна. Ваш сын был там прописан до шестнадцатого года. Это не улица.
— Так там же… — Свекровь запнулась. — Там же Вика с Сонечкой, может, поживёт.
— Значит, поживут все вместе. Это ваш дом, вы решаете. Я решаю в своём.
— Господи, а какая ты была тихая, — сказала Тамара Петровна почти с восхищением. — Восемь лет как воды в рот набрала.
— Восемь лет никто у меня комод на балкон не выносил.
Свекровь ушла, хлопнув дверью так, что в серванте звякнули рюмки. На следующий день позвонила Вика и сказала, что Лена бессердечная и что она, Вика, в такой ситуации так бы не поступила. Ещё через день позвонила снова и уже спокойно спросила, не знает ли Лена нормального юриста по разводам, потому что Виталий вывез из квартиры холодильник.
— Знаю, — сказала Лена. — Ольга Дмитриевна. Записывай номер.
Июль дотягивал до конца тяжело, с грозами по вечерам. Комод всё-таки уехал на балкон — Роман вынес его, пока она была на работе, и сказал, что «всё равно место занимал». Сам он не съезжал. Ходил по квартире с видом человека, которого несправедливо обидели, ел её еду, оставлял чашки на подоконнике и раза три в неделю заводил один и тот же разговор:
— Лен, ну давай по-нормальному. Ну зачем эти суды.
— По-нормальному — это как?
— Ну живём же. Не мешаем друг другу.
— Ты мне мешаешь.
— Чем?!
— Тем, что ты в моей квартире, а я в ней на раскладушке.
В августе пришло определение мирового судьи о принятии заявления. В сентябре их развели: Роман на заседание не пришёл, прислал заявление о рассмотрении в его отсутствие. В коридоре суда Лена просидела сорок минут рядом с женщиной лет пятидесяти пяти, которая разводилась после тридцати одного года брака и всё это время рассказывала про дачу в Балтыме.
— А у вас что? — спросила женщина под конец.
— Квартира. Моя, до брака.
— Ой, ну тогда вы счастливая. А у нас всё пополам, и он ещё теплицу требует.
Иск о выселении Чкаловский суд рассмотрел в ноябре. Роман пришёл, был очень вежлив, говорил, что растил ребёнка, что вкладывался в жильё и что ему негде жить. Судья задала три вопроса: где зарегистрирована его мать, кто собственник той квартиры и каков его ежемесячный доход. После третьего ответа стало ясно всё.
Признать прекратившим право пользования, выселить. Право пользования сохранено на два месяца — на переезд. Решение — основание для снятия с регистрационного учёта.
Он не обжаловал. Он вообще после суда стал разговаривать с ней подчёркнуто ровно, как с сотрудницей паспортного стола.
Съехал он двадцать восьмого января, в минус двадцать шесть. Вещей оказалось на две ходки: сумки, коробка с инструментом, зимняя резина с балкона, телевизор. Телевизор он покупал сам, Лена не спорила. Микроволновку тоже забрал, хотя её покупала она, но тут уже было не до принципов.
— Ну что, довольна? — спросил он на прощание, стоя в куртке в прихожей.
— Не особенно.
— Соглашение своё дай, — буркнул он. — Про среды.
Она достала листы. Он подписал оба экземпляра, прямо на тумбочке, не читая.
Мишка вышел из комнаты в носках, посмотрел на сумки, на отца, на мать. Ему было восемь, и он всю осень старательно делал вид, что ничего не происходит, и Лена знала, что он всё понимает, и не знала, что с этим делать.
— Пап, ты насовсем?
— Я к бабушке Томе, — сказал Роман. — Ты приезжай.
— В среду, — сказала Лена. — Папа будет забирать тебя по средам и по субботам. Как в школе расписание.
Дверь закрылась. Лена постояла, потом пошла на кухню, сняла с холодильника магнит — старый, с кремлём, привезённый кем-то из Москвы, — и приколола им к дверце распечатанный листок. Обычный календарь на февраль, где среды и субботы были обведены синим фломастером.
Мишка подошёл, посмотрел.
— Мам, а мы теперь как будем?
Раньше на этом месте она бы села на корточки, обняла его и начала объяснять, и голос бы у неё поплыл, и он бы это услышал, потому что дети слышат такое первыми.
— Жить будем так, — сказала она. — Пошли, поможешь.
Они вдвоём выкатили комод с балкона и поставили его обратно к окну. Комод был тяжёлый, Мишка тянул за нижний край и пыхтел, и одна ножка всё-таки процарапала линолеум.
— Ой, — сказал он и замер.
— Ничего, — сказала Лена. — Заклеим.
И пошла за ковриком.
Когда я нужна, меня зовут, когда мешаю — меня гонят, — с обидой заметила теща