– Мама просит холодец. И рыбный пирог, как у Жанки на даче был, – сказал Стас и прижал магнитом к холодильнику листок в клетку.
Я сняла листок. Его почерком, столбиком, шестнадцать имён. Внизу другой ручкой: «+ тётя Люба с Колей».
– Восемнадцать человек, – сказала я. – Стас, в прошлом году было двенадцать.
– Так у меня юбилей же, Инга. Пятьдесят пять лет раз в жизни бывает.
Он открыл холодильник, отломил кусок от сырокопчёной палки, которую я купила на нарезку, и закрыл дверцу локтем.
– Это на стол, – сказала я.
– Да там ещё полно.
Там было ещё две палки. И сыр, и три банки красной икры по акции, и свиная шея на горячее, и две курицы, и майонез коробкой. Чек из «Магнита» лежал на подоконнике, свернувшись в длинную ленту.
– Я уже на двадцать шесть тысяч закупилась, – сказала я. – И это без рыбы для твоего пирога.
Стас присвистнул.
– Двадцать шесть? Ты там что, осетров брала? Картошка, майонез…
– На восемнадцать человек, Стас. Переведи половину.
– С зарплаты подкину. Сейчас не могу, мне за мотор отдавать.
– Кому отдавать?
– Да людям, – он махнул рукой с колбасой. – Неважно. Разберусь.
Я взяла со стола карандаш и вычеркнула из списка пирог. Жирно, в две линии.
– Пирог пусть печёт твоя сестра, – сказала я. – У Жанны на даче духовка, у неё и рецепт.
Стас смотрел на листок так, будто я вычеркнула его самого.
– Ты чего? Мама просила.
– Вот маме и скажи.
Он и сказал. Набрал прямо при мне и включил громкую связь, чтобы я послушала, как мне будет стыдно.
– Мам, Инга пирог печь отказывается.
– Как это отказывается? – голос у Тамары Ильиничны был бодрый, будто она сидела у нас на табуретке. – Инга, ты слышишь меня? Стол – это семья. Раз в году собираемся, неужели так трудно?
Раз в году. Я загибала пальцы, пока она говорила: Новый год, её день рождения в марте, Пасха, шашлыки на Девятое мая, Стасов день рождения в ноябре. Рука сложилась в кулак, и я сунула её в карман фартука.
– Тамара Ильинична, холодец будет, – сказала я. – Пирога не будет. А горячее будет, если Стас до пятницы переведёт половину денег.
В трубке помолчали.
– Стасик, это она тебе условия ставит? В юбилей?
– Слышишь, мам, – сказал Стас, и по голосу было слышно, что он доволен: мать теперь на его стороне официально. – Я разберусь.
Он сбросил вызов и уже от двери добавил:
– И Жанке с собой собери, как всегда. Витька, муж её, твоё мясо любит, а она после гостей готовить не успевает.
– Контейнеры с прошлого раза она так и не вернула.
– Ну купи новые, не обеднеешь.
Вечером я достала из шкафа синюю блузку, которую берегла для больших дней, и шкатулку с верхней полки. Там у меня почти ничего не было: обручальное кольцо, которое давно не лезло на палец, тонкая цепочка, мамины часы без ремешка.
И бабушкины серьги. Тёмные гранаты в старом красноватом золоте, тяжёлые, с английским замком. Мама отдала их мне в день свадьбы, прямо в загсе, и я надевала их только по большим праздникам. Последний раз – на Стасов полтинник.
Бархатная подушечка, на которой они лежали, была пустой. Только две ямки остались.
Утром я спросила у Стаса, пока он завязывал в прихожей шнурки.
– Ты не брал бабушкины серьги?
– Я? – он даже головы не поднял. – На кой они мне. Сама небось переложила куда-нибудь. Ты их сто лет не носишь.
– Я их надевала на твой прошлый юбилей.
– Ну вот. Пять лет назад.
Он хлопнул дверью, и через минуту я услышала, как во дворе завелась наша серебристая «Тойота». Стас ездил на ней на ТЭЦ, три остановки, и ни разу за всё время не заправил полный бак.
Весь четверг после работы я искала. Перетряхнула комод, ящик с документами, карманы зимнего пальто, заглянула даже в жестяную банку с пуговицами. Холодец по плану был на пятницу, а я в седьмом часу сидела на полу спальни среди вывернутых сумок.
Тогда и позвонила свекровь.
– Инга, я по поводу меню, – начала она без «здравствуй». – Холодец говяжий будет или со свиной ногой? Люба свиной не ест.
– Сделаю из говядины.
– Вот и умница. И горчицу бери нормальную, не ту, что в прошлый раз. – Она помолчала и вдруг засмеялась в трубку. – А Жанночке-то Стасик какие серёжки подарил, ты видела? Загляденье. Старинные, с гранатом, тяжёленькие такие. Ты только не ревнуй, она сестра всё-таки.
Я смотрела на пустую подушечку в открытой шкатулке.
– Когда подарил? – спросила я.
– Так в воскресенье, когда к ней на дачу заезжал. Она мне фотографию прислала, в ушах. Я аж прослезилась, какой у меня сын щедрый.
– Спасибо, Тамара Ильинична, – сказала я. – Горчицу возьму хорошую.
Стас пришёл в восемь. Шкатулка стояла на кухонном столе, открытая, подушечкой к двери.
– Ты отдал Жанне бабушкины серьги, – сказала я.
Он посмотрел на шкатулку, потом на меня. Врать не стал, и это было хуже, чем если бы соврал.
– Ну отдал. Чего им пылиться? Жанке идут, у неё шея длинная.
– Это серьги моей бабушки.
– А это моя сестра. – Он снял куртку и повесил на крючок. – Инга, ну не начинай. Ты их раз в пять лет надеваешь, а у человека радость.
– Верни.
– Как я верну? Подарок назад забрать? Ты меня перед сестрой опозорить хочешь?
– Ты залез в мою шкатулку, пока меня не было дома, – сказала я. – Позор уже случился. Верни.
Он засмеялся. Коротко, через нос, как смеются над ребёнком, который топнул ножкой в магазине.
– Не верну. Всё, закрыли тему. – Он заглянул в холодильник. – Холодец завтра варишь?
Я встала, подошла к вешалке и вынула из кармана его куртки ключи от машины. На кольце болтался резиновый брелок-окунь, Жаннин подарок.
– Ключи положи, – сказал Стас. – Мне завтра к семи.
– Автобус от «Хлебного» в шесть сорок. Успеешь.
– Инга, машина общая.
– Машина куплена на деньги за мамину дачу, – сказала я. – И в ПТС собственником записана я, а не ты. Хочешь ездить – верни серьги.
Он постоял, глядя на окуня у меня в кулаке. Потом ушёл в комнату и включил телевизор так, что задребезжала стеклянная дверца серванта.
Утром он уехал на автобусе. А в пятницу вечером к нам без звонка пришла Жанна.
Сначала, в восемь утра, позвонила Тамара Ильинична. Я ещё не успела снять с плиты чайник.
– Ты что творишь? – спросила она вместо приветствия. – Стас мне всё рассказал. Мужик в юбилейную неделю на автобусе трясётся!
– А почему, он вам рассказал?
– Из-за серёжек, – сказала свекровь так, будто речь шла об оторванной пуговице. – Инга, ты взрослая женщина. Завтра полный дом гостей. Сорвёшь – ты не Стаса опозоришь, ты меня опозоришь. Люба из Твери едет, двести километров на автобусе.
Я держала трубку и смотрела на плиту. Там стояла ведёрная алюминиевая кастрюля с помятым боком и ручкой, перемотанной синей изолентой. Я купила её к нашему первому общему Новому году – встречали его у Тамары Ильиничны, и с тех пор в ней варился холодец на всю Стасову родню. На двенадцать человек, на пятнадцать, на всех, кто придёт.
– Сварю, – сказала я.
И сварила. Пятницу я ещё на прошлой неделе взяла за свой счёт – весь день, восемь часов, с говяжьей голяшкой, разлила по формам, затянула плёнкой. Хорошая горчица стояла в холодильнике рядом. Мне было неловко перед тётей Любой, которую я видела три раза в жизни и которая ехала через две области.
Жанна пришла в седьмом часу, в распахнутой дублёнке и с пакетом пустых контейнеров. В ушах у неё висели бабушкины гранаты. Проходя мимо меня в кухню, она поправила один пальцем.
– Вот, – она поставила пакет на стул. – Твои контейнеры. Ты же из-за них, говорят, страдаешь.
– Сними серьги, Жанна.
– Ага, сейчас. – Она открыла холодильник, приподняла плёнку на холодце и закрыла. – Ты зачем брата без машины оставила? Он из-за тебя вчера опоздал, ему начальник смены выговор влепил.
– Он взял мою вещь и отдал тебе.
– Он мне её не отдал. – Жанна села и закинула ногу на ногу. – Он мне долг вернул, если хочешь знать. Сто пятьдесят тысяч, с апреля. На мотор к лодке занимал, обещал к лету. Лето прошло, осень прошла. В воскресенье приезжает: денег, говорит, нет, возьми вот, старинные, антиквар за них больше даст.
«Мне за мотор отдавать». Людям.
– Значит, это не подарок, – сказала я. – Стас расплатился с тобой моими серьгами. За свою лодку.
– А я говорила, что подарок? Это мама так решила, ей Стасик сказал. Ему перед мамой красиво надо, он у неё щедрый.
– И ты знала, что они мои.
– Знала, что бабкины твои. – Жанна пожала плечами. – И что? Мне долг отдали, я взяла. Кто у кого что из шкатулки таскает – это ваши дела, семейные.
– Отдай.
– Не отдам. – Она улыбнулась. – Хочешь – иди в полицию. Пиши заявление на родного мужа: украл, мол, серьги. Давай, я посмотрю, как ты это потом Тамаре Ильиничне объяснишь.
Я могла пойти. Серьги были мои, мамин подарок, на свадебных фотографиях их видно так, что можно пересчитать камни. Участковый жил в соседнем доме, я каждое утро здоровалась с ним у подъезда. Не пошла. Не потому что жалко Стаса. Я представила, как рассказываю чужому человеку в форме про холодец, контейнеры и мотор к лодке, и мне стало стыдно так, будто это я полезла в чужую шкатулку.
– Завтра в три, – сказала я. – Ты придёшь к брату на юбилей. И положишь их на стол при всех.
– А если нет?
– Тогда ешьте то, что сами принесёте.
Жанна засмеялась и встала, запахивая дублёнку. Я взяла со стула пакет с контейнерами и сунула ей в руки.
– Забери. Больше тебе их через весь город таскать не придётся.
Она постояла с пакетом, как с чужим ребёнком. Потом развернулась к двери.
– Стасу скажу, какая ты у нас. Кормить она не будет! Ну-ну. – Уже с лестницы она крикнула: – Холодец только не забудь достать!
Стас пришёл поздно и лёг, не ужиная. Ночью, когда он уснул, я оделась, взяла из ящика с документами синюю папку и вышла во двор. «Тойота» стояла под фонарём, вся в мокрых листьях. Я смахнула листья рукавом, обошла машину и сфотографировала её со всех сторон. Потом села внутрь, открыла папку на коленях и долго набирала что-то в телефоне, пока не запотели стёкла.
В субботу к трём стол был накрыт. Белая скатерть, парадный сервиз, тарелки на всех, вилки слева, ножи справа, салфетки сложены треугольником. Посередине стояла пустая хрустальная ваза для салата.
На тарелках ничего не было.
Гости пришли почти разом, как приходили всегда. Тамара Ильинична в новой блузке с жабо, Жанна с Витей, двоюродные братья с жёнами, тётя Люба с сыном и с сумкой домашних огурцов. Жанна прошла в комнату первой и села так, чтобы свет от люстры падал на её уши.
Стас вышел из ванной в новой рубашке, посмотрел на стол и остановился.
– Это что?
– Стол, – сказала я. – Как ты просил. На всех.
– Инга. Где еда.
– Еды не будет, – сказала я так, чтобы слышали и в прихожей. – Я сегодня не готовила. Я начну готовить, когда Жанна положит на эту скатерть бабушкины серьги.
Стало тихо. Тётя Люба присела на край стула и поставила сумку с огурцами на колени.
– Ты в своём уме? – Тамара Ильинична поднялась, держась за спинку. – У мужа юбилей! Мы к тебе с подарками, а ты нас голодом морить? Стол – это семья, Инга!
– Вот и спросите у семьи, где мои серьги, – сказала я.
– Мама, она из-за этих серёжек третий день с ума сходит, – сказала Жанна, не вставая. – Мне их Стас долг отдал, между прочим. Сто пятьдесят тысяч.
Тамара Ильинична повернулась к сыну всем телом.
– Какой долг? Ты же говорил – подарок.
– Мам, потом, – сказал Стас. Он подошёл ко мне вплотную и заговорил сквозь зубы, чтобы не слышали двоюродные: – Ты меня позоришь. При людях. В мой день.
– А ты меня позорил по-тихому, – сказала я. – Каждый праздник. Сегодня просто вслух.
– Всё. – Он повернулся к гостям и хлопнул в ладоши. – Садитесь, люди, сейчас пиццу закажу. Инга у нас устала.
На подоконнике зазвонил мой телефон. Я взяла его и включила громкую связь.
– Инга Сергеевна? Добрый день, я по объявлению, насчёт «Тойоты», – сказал мужской голос. – Я у подъезда. Деньги с собой, как договаривались. Договор купли-продажи распечатал, только подписать.
– Какое объявление? – спросил Стас.
– Спускаюсь, – сказала я в трубку и взяла с подоконника синюю папку. – Я выставила её вчера ночью, Стас. Утром позвонил человек, и я сама назначила ему на три. ПТС на мне, договор простой, в ГАИ он переоформит сам. Через полчаса у тебя не будет, на чём ездить на работу.
– Ты не продашь.
– Или серьги на стол, или я иду вниз.
Стас схватился за папку. Я не отпустила, и мы секунду стояли, держа её вдвоём. Потом он разжал пальцы и обернулся к сестре.
– Жанна. Сними.
– С какой стати? – Жанна вскочила. – Это мой долг! Ты мне сам их привёз!
– Сними, я сказал! Я тебе отдам! Деньгами отдам, с каждой зарплаты!
– Жанночка, сними, ради бога, – сказала Тамара Ильинична и опустилась обратно на стул. – Перед Любой стыдно.
Жанна дёрнула левую серьгу, замок зацепился за волосы, она зашипела и рванула сильнее. Потом правую. Бросила обе на мою пустую тарелку, и они звякнули о фаянс.
– Подавись, – сказала она мне. И брату: – А ты, братик, теперь мне деньгами должен. Каждую копейку.
Я взяла серьги, сжала их в кулаке и спустилась вниз. Покупатель стоял у «Тойоты» и курил. Я извинилась, сказала, что передумала, и дала ему тысячу на бензин.
– Бывает, – сказал он, пожал плечами и уехал.
Когда я поднялась, гости уже одевались в прихожей. Никто на меня не смотрел. Витя молча забрал со стола принесённую бутылку. Двоюродные ушли, не попрощавшись.
– Сына на железки променяла, – сказала Тамара Ильинична, застёгивая пальто. – Ноги моей здесь больше не будет.
Жанна вышла, не повернув головы. Тётя Люба задержалась у порога. Я достала из холодильника одну форму с холодцом, завернула в пакет и отдала ей в дорогу. Она взяла, кивнула и ничего не сказала.
Стас сидел во главе пустого стола, в новой рубашке, и крутил в руках чистую вилку.
– Есть-то что-нибудь будет? – спросил он, не поднимая глаз.
– Магазин внизу до одиннадцати, – сказала я.
Я ушла в ванную и закрыла за собой дверь. Долго стояла у зеркала, держа серьги на ладони. Потом вдела их и застегнула замки – они щёлкнули тихо, как раньше, и мочки сразу потянуло знакомой тяжестью. В зеркале была женщина в синей блузке, которая за весь день не сварила ни одной картошки, и ей было хорошо.
Прошёл месяц. Стас живёт дома. Ест он теперь пельмени из пачки и варит их сам, в той самой ведёрной кастрюле с изолентой, другую он не нашёл, а я не показала. На работу ездит автобусом в шесть сорок. Ключи с резиновым окунем висят на моём крючке.
Продукты я покупаю себе. Его телефон больше не оплачиваю, его рубашки не глажу. За квартиру он в декабре впервые перевёл свою половину сам, без напоминания. В холодильнике у него отдельная полка, и на ней почти всегда пусто.
Десятого числа он перевёл Жанне первую часть долга. Она ответила ему одним смайликом. В воскресенье выложила фотографию из кафе: они с Тамарой Ильиничной за столиком с пирожными, подпись «Наш девичник». На фотографии у Жанны новые серьги, крупные, с блёстками. Свекровь мне не звонит.
Вчера Тамара Ильинична позвонила Стасу и сказала, что Новый год, как всегда, у нас. Про ноги свои она, видно, забыла. Я слышала из кухни. Стас ответил «разберусь» и положил трубку. До тридцать первого две недели.
Иногда думаю, что можно было в понедельник, без гостей и без тёти Любы с огурцами.
Выбрала я не тот день – юбилей мужа, при его матери?
Серьги я теперь ношу каждый день. Даже когда варю себе суп – в маленьком ковшике, на одну тарелку.
Ты уходишь! — сообщила мужу жена