Я поднялась на четвёртый этаж и ещё на лестнице расстегнула пуховик.
Две смены подряд в аптеке, полсотни «а есть подешевле?» – и теперь только ванна и тишина. Глеб до восьми в гараже, квартира до вечера моя.
Под нашей дверью стояли две клетчатые сумки, перетянутые скотчем.
Дверь открылась раньше, чем я нашла ключи.
– Ну наконец-то! – Раиса Фёдоровна стояла на пороге в моём бирюзовом халате. – А мы уж думали, ты там ночевать осталась.
Халат мне подарил Глеб на Восьмое марта. Я надевала его раза три, берегла для воскресений.
– Раиса Фёдоровна? Вы как здесь?
– Как-как. Автобусом, из Кинешмы. – Свекровь подхватила одну сумку и кивнула на вторую: – Эту занеси, там банки.
В прихожей пахло жареной рыбой и чужим табаком. На моей банкетке сидел Стас, младший брат Глеба, и ковырял что-то в телефоне. Кроссовки сорок пятого размера он поставил прямо на коврик для моей обуви.
– О, Инн, здорово, – сказал он и не встал. – Мы у вас поживём маленько.
– Поживёте, – повторила я.
– Трубы у меня, – донеслось из кухни. – Соседи сверху залили, проводку замкнуло, свет вырубило. Мастер сказал, недели две, не меньше.
– А Глеб знает?
– А как же! Я ему ещё вчера звонила. – Свекровь выглянула в коридор, вытирая мокрые руки о мой халат. – Не сказал, что ли? Мужики. Голова у них всегда не тем занята.
Вчера мы с Глебом до полуночи смотрели сериал и ели пельмени прямо из кастрюли. Он смеялся над каким-то адвокатом и ни слова не сказал.
Я сняла пуховик и повесила его на плечики. Длинный, песочный, с мехом на капюшоне – прошлой зимой я два месяца откладывала на него с каждой зарплаты, и это была первая вещь за много лет, купленная не на распродаже. Раиса Фёдоровна подошла и провела ладонью по меху.
– Натуральный?
– Натуральный.
– Хорошо живёшь, Инна, – сказала она таким тоном, будто я этот мех у неё одолжила и не вернула.
Кухню я не узнала. Мои банки со специями выстроились на подоконнике, а на их месте стояли свекровины баночки с аджикой. На сковороде с антипригарным покрытием, которую я берегла от вилок, шипел минтай. Раиса Фёдоровна переворачивала его вилкой.
– Лопатка деревянная в ящике, – сказала я.
– Вилкой сподручнее. Садись, поешь, тощая вон какая.
Глеб пришёл в начале девятого. Увидел сумки в коридоре, мать у плиты, брата на диване – и первым делом посмотрел на меня. Так смотрит собака, которая сгрызла тапок и ждёт, заметят или нет.
– Ин, я собирался сказать, – начал он в спальне, прикрыв дверь. – Мама вчера поздно позвонила, ты уже спала.
– Я не спала, Глеб. Мы до полуночи смотрели сериал. Вместе.
Он потёр шею.
– Ну растерялся я. Знал, что ты начнёшь. Ин, у неё залило всё, куда им деваться? Две недели. Родню на улицу не выставляют.
– А Стас? У Стаса тоже трубы?
– Стас с ней. Не бросит же он мать одну.
Из-за двери доносился голос свекрови. Она говорила с кем-то по телефону так, чтобы слышала вся квартира:
– Да нормально устроились! Я, Валюша, у сына живу, не у чужих людей. Имею право.
Глеб отвёл глаза и принялся расстёгивать часы. Я посмотрела на него, потом на дверь. Поправлять я не стала. Решила – не сегодня.
– Две недели, – сказала я. – До семнадцатого. Ни днём больше.
– Конечно, Ин. Конечно.
Я вышла на кухню. Раиса Фёдоровна как раз наливала себе чай, и пояс моего халата волочился по полу.
– Раиса Фёдоровна, халат снимите, пожалуйста. Он мой.
Она поставила чайник.
– Тебе жалко, что ли?
– Жалко. У Глеба есть старый махровый, я сейчас принесу. И полотенца вам дам.
Свекровь развязала пояс, стянула халат и бросила на спинку стула, оставшись в ночнушке с кружевом у горла. Повернулась к сыну, который стоял в дверях:
– Слыхал? Сосчитала уже всё. И дни, и халаты.
Глеб промолчал. Я забрала халат и унесла в ванную, в стирку. От него пахло рыбой.
Ночью, в половине двенадцатого, зазвонил домофон. Я вышла в коридор, но Стас оказался быстрее. Он выскочил из зала босиком и прижал ладонь к трубке, не снимая её.
– Не открывай, – сказал он шёпотом. – Ты кого-то ждёшь на ночь глядя?
– Никого я не жду. – Я отвела его руку и сняла трубку сама.
В динамике зашуршало, и мужской голос спросил, тридцать седьмая ли это квартира.
– Нет. Наберите ещё раз, тридцать седьмую, – ответила я и повесила трубку. Потом повернулась к Стасу. – Курьер. Еду кому-то везут, в номере ошибся.
Он не отошёл. Так и стоял перед домофоном, будто тот мог заговорить сам.
Из зала выглянула Раиса Фёдоровна, волосы в сеточке.
– Стасик, иди ляг, – сказала она сыну. – Это не к нам.
– А к вам кто-то может прийти, Раиса Фёдоровна? – спросила я.
– Никто ни к кому не может. – Свекровь взяла сына за локоть и увела в зал. – Спать иди, Инна. Тебе ж завтра на смену.
Домофон пискнул ещё раз и затих. А Стас до утра не выключал в зале свет.
Семнадцатое наступило и прошло.
За две недели Раиса Фёдоровна переставила всю кухню. Мои специи уехали на антресоль – «чтоб не мешались», крупы оказались в её банках с надписями маркером, а японский нож, который я не давала даже Глебу, лежал в раковине с присохшей луковой шелухой.
Стас спал до обеда на разложенном диване. Перед сном он смотрел на моём ноутбуке сериалы и оставлял его открытым на полу, рядом с кружкой.
– Работу ищешь? – спросила я как-то утром, перешагивая через его носки.
– Ищу, – сказал он, не открывая глаз. – Мониторю.
Вечером восемнадцатого я пришла с пакетами и застала свекровь у открытого холодильника.
– У тебя, Инна, одни йогурты да сыр какой-то заплесневелый, – сказала она. – Я его выкинула, кстати. Мужика чем кормить собираешься?
Сыр был с голубой плесенью. Я купила его себе, к бокалу вина на выходной, и неделю на него облизывалась.
– Раиса Фёдоровна, сегодня восемнадцатое.
– И что?
– Две недели кончились вчера.
Она закрыла холодильник аккуратно, двумя руками.
– Мастер запил. Я-то тут при чём? Звонила ему – трубку не берёт. Что мне, на вокзале жить?
– А в управляющую звонили? Про залив?
– Звонила, – сказала она и отвернулась к плите. – Там тоже никого.
Я разобрала пакеты. Молоко, творог, курица, яблоки, масло. Потом достала лист бумаги и её же маркер, которым она подписывала банки, и вывела крупно: «Верхняя полка – наша с Глебом. Остальные – ваши». Прилепила на дверцу холодильника магнитом с котом.
– Это что ещё такое? – спросила свекровь.
– Это продукты. Я работаю два через два и кормлю четверых. Стас пусть покупает себе сам.
– На что он купит?
– Стас, – позвала я в зал. – В нашу сеть на склад грузчики нужны. Сорок пять тысяч, график сменный. Могу завтра спросить.
Стас оторвался от моего ноутбука.
– Грузчиком? Инн, ты серьёзно? Я чё, лошадь?
– У него спина, – сказала Раиса Фёдоровна. – С армии ещё.
– В армии он не служил, – ответила я. – Глеб рассказывал, его по плоскостопию не взяли.
Стас засмеялся, свекровь поджала губы. Лист на холодильнике так и висел.
Глеб увидел его в девять вечера. Постоял, прочитал и ушёл в спальню, не сняв куртки.
– Ин, это что за колхоз? – спросил он тихо, сквозь зубы, когда я зашла следом. – Ты полки делишь? У мамы пенсия шестнадцать тысяч, у Стаса сейчас ничего. Это мелко.
– Мелко – это мой сыр в мусорке.
– Да куплю я тебе сыр! – Он сел на кровать тяжело, как после двух смен. – Родню на улицу не выставляют, Ин. И голодом не морят. Я так не могу. Не так меня воспитали.
– А меня воспитали так, что в гостях хозяйский сыр не выкидывают.
– Она не в гостях. Она мать.
Он сказал это так, будто закрыл тему крышкой. С матерью не спорят. Я смотрела, как он крутит на пальце обручальное кольцо, и молчала дольше, чем собиралась.
– До Нового года, – сказала я наконец. – Тридцать первого их здесь нет. Это последнее, Глеб.
– До Нового года, – кивнул он и выдохнул. – Спасибо, Ин.
Лист я сняла сама. Сложила вчетверо и бросила в мусорное ведро, прямо поверх своего сыра.
Через два дня, в обед, когда я пробивала бабушке валидол и пластырь, в кармане рабочего халата зажужжал телефон. Номер незнакомый, московский. Я извинилась и отошла к стеллажу с витаминами.
– Инна Сергеевна? – спросил вежливый мужской голос. – Вы указаны контактным лицом Станислава Андреевича Корнилова. Вам удобно говорить?
– Каким лицом? – переспросила я.
– Контактным. В анкете на заём. – Голос не менялся, ровный, как у диктора. – Станислав Андреевич допустил просрочку по трём договорам. По адресу регистрации его нет, выезд уже был. Мать тоже съехала. Он у вас проживает?
Я посмотрела на кассу. Бабушка с валидолом терпеливо ждала сдачу.
– Какие договоры? Какая организация?
– Сумму и детали сообщаю только должнику. Передайте, пожалуйста, что проценты идут каждый день. И что мы его найдём.
Он отключился. Я вернулась к кассе, отсчитала бабушке сдачу и уронила монету под прилавок.
Вечером на кухне пахло оладьями – их пекли на моём кефире и моей мукой, я узнала упаковку. Стас ел, Раиса Фёдоровна стояла у плиты с лопаткой. Глеб в тот день задерживался в гараже.
– Раиса Фёдоровна, – сказала я с порога кухни, не раздеваясь. – Как там ваши трубы?
– Какие трубы?
– Которые соседи залили. Проводка которая.
Она положила лопатку.
– Сохнет, – сказала она. – А что?
– Мне сегодня на работу звонили. Про Стаса. Про три договора, по которым он не платит. Сказали, к вам в Кинешму уже приезжали.
Стас перестал жевать. Оладья так и осталась у него в руке, сметана капала на скатерть.
– Инн, это… это ерунда, – сказал он. – Там недоразумение.
– Недоразумение на три договора?
– Да не кричи ты! – Раиса Фёдоровна отставила сковороду с конфорки. – Ну приходили. Двое. Дверь мне исписали, всю, краской. Соседка с третьего этажа теперь здоровается через раз. Ночью стучали, я в ванной сидела, свет не включала. Ты это хотела узнать? Узнала.
– Я хотела, чтобы мне не врали.
– А как тебе не врать! – Она ткнула лопаткой в мою сторону. – Ты за халат удавишься. Сказала бы я правду – ты б нас на порог пустила?
Честно – не знаю. Может, и пустила бы. Только теперь этого уже никто не узнает.
– Ты хочешь, чтобы его покалечили? – Голос у свекрови сорвался. – Чтоб мать смотрела? Он же дурачок, его обманули, там проценты такие, что он столько и не брал!
– Мам, ну хорош, – сказал Стас и наконец откусил от оладьи. – Прорвёмся. Устроюсь – закрою.
– Куда устроишься? Грузчиком ты не лошадь, – сказала я.
Он ухмыльнулся, дожёвывая.
– Инн, ну не начинай. Я ж не у тебя брал.
Я достала телефон, нашла в журнале тот московский номер и нажала вызов. Включила громкую связь и положила телефон на стол, между сметаной и тарелкой с оладьями.
– Ты что делаешь? – прошептала свекровь.
Гудок. Второй.
– Слушаю, – сказал ровный голос.
– Это Инна Сергеевна, вы мне звонили днём. Станислав Андреевич рядом. Передаю.
Стас смотрел на телефон так, будто на тарелку заполз паук. Свекровь рванулась к столу, но я накрыла телефон ладонью.
– Адрес я не назову, – сказала я Стасу. – А поговоришь ты сейчас. При мне. И мой номер из своих анкет уберёшь.
Он взял телефон двумя пальцами. Минут пять бубнил в коридоре: да, понял, да, на следующей неделе, да, частично. Вернулся красный и бросил телефон на стол.
– Довольна?
– Номер, – сказала я.
– Уберу. Завтра.
Раиса Фёдоровна смотрела на меня через стол и молчала. Так смотрят на человека, которого запоминают надолго.
Глеб пришёл в десять. Про звонок ему никто не сказал – свекровь увела Стаса в зал и закрыла дверь. Он поел холодных оладий, ни о чём не спрашивая, и ушёл в душ. Телефон оставил на кухонном столе экраном вниз.
Телефон зажужжал. Потом ещё раз. Я перевернула его, чтобы выключить звук, – у Глеба вечно пиликали какие-то рассылки.
На экране висело уведомление банка: «Перевод по СБП 9 500 ₽. Получатель: Станислав Андреевич К.»
Код от его телефона я знала лет десять – день рождения его матери. Открыла приложение. Накопительный счёт, куда мы полтора года складывали на окна и новый балкон, куда каждый месяц уходила половина моей зарплаты.
«Остаток: 18 400 ₽».
Я пролистала историю. Переводы Стасу – каждую неделю. Платежи в три микрофинансовые конторы – по несколько тысяч, каждый месяц. Самый первый – двенадцатого августа.
– Двенадцатое августа, – сказала я вслух пустой кухне.
Никаких «труб» тогда ещё и в помине не было. Раиса Фёдоровна звонила Глебу по воскресеньям, а я передавала ей приветы. Мы с Глебом выбирали, какой профиль окон брать – пятикамерный или можно попроще.
Глеб знал. С лета знал про долги, про коллекторов, про исписанную дверь. И платил за брата из денег, которые мы копили вдвоём.
В ванной выключилась вода.
Он вышел в полотенце, с мокрыми волосами, и остановился в дверях кухни. Увидел свой телефон у меня в руке.
– Ин, – сказал он. И больше ничего.
– Восемнадцать тысяч четыреста, – сказала я. – Это всё, что осталось от окон.
Он сел напротив. Полотенце сползло с плеча, он его не поправил.
– Я верну.
– С августа, Глеб. Ты мне в августе рассказывал, что Стас в Кинешме на стройку устроился. Помнишь? Я ещё сказала – молодец, взялся за ум.
– Ин, они к маме приходили! – Он заговорил быстро, шёпотом, оглядываясь на дверь зала. – Ночью. Она мне звонила, плакала, в ванной сидела. Что мне было делать? Сказать тебе? Ты бы сказала: пусть сам разгребает.
– Сказала бы.
– Вот! – Он хлопнул ладонью по столу, почти беззвучно. – А он брат мне. Я его из садика забирал. Если б я не платил, они бы маму совсем…
– И трубы тоже ты придумал?
Он замолчал. Посмотрел на свои руки.
– Мама придумала. Я сказал – ладно.
– Ты сказал «ладно». А мне сказал – «растерялся».
– Родню на улицу…
– Не выставляют, – закончила я. – Я помню, Глеб. Выучила уже.
Я открыла в его телефоне перевод и набрала номер своей карты. Восемнадцать тысяч четыреста. Подтвердить.
– Ты что делаешь? – Глеб привстал.
– Забираю остаток. Моих денег там было больше половины. Это даже не всё.
– Инна, это общие!
– Были общие. До двенадцатого августа.
Телефон пискнул. Я положила его перед мужем экраном вверх. «Остаток: 0 ₽».
Дверь зала приоткрылась. Раиса Фёдоровна стояла в проёме в Глебовом махровом халате и, видно, слышала последние слова.
– Это что же, – сказала она, – у мужа с карты тащить? При живом-то муже? Воровка.
– Со своего счёта, Раиса Фёдоровна, – ответила я. – С нашего общего. На который Стас с лета живёт.
– Глеба! – Она повернулась к сыну. – Ты слышишь, как она?
Глеб молчал. Смотрел на пустой экран и молчал, и я вдруг поняла, что сейчас он не на моей стороне и не на её. Он просто хочет, чтобы все замолчали и разошлись спать.
– Ты сейчас как чужая, Ин, – сказал он наконец. – Не жена, а бухгалтер какой-то.
– А ты сейчас хороший брат, – сказала я. – Только не мне муж.
Я ушла в спальню. Легла, не раздеваясь, лицом к стене, и слушала, как на кухне свекровь шепчет сыну что-то длинное, а он отвечает одним словом.
Утром, когда я обувалась в прихожей, Раиса Фёдоровна вышла из кухни с чашкой.
– В субботу Кристиночка к нам приедет, – сказала она. – Стасикова. Познакомлюсь хоть с девочкой. Ты, Инна, в субботу на смене?
– На смене.
– Ну и хорошо, – сказала она и посмотрела поверх моей головы на вешалку, где висел пуховик. – Иди, опоздаешь.
В субботу была оттепель, с крыш текло, и на работу я пошла в старой куртке. В час дня в аптеке отключили свет. Кассы встали, заведующая походила по залу с фонариком от телефона и к двум всех отпустила.
Домой я вернулась в половине третьего. Ключ повернулся тихо.
Первое, что я увидела, – свой пуховик. Он лежал на банкетке, наполовину засунутый в клетчатую сумку, и Раиса Фёдоровна утрамбовывала капюшон, придерживая мех ладонью, чтобы не помять.
Рядом стояла девушка лет двадцати пяти, в тонком сером пальто и в моих тапках.
– Ой, – сказала девушка.
Свекровь обернулась. Лицо у неё не изменилось, только руки так и остались в сумке.
– Ты чего так рано?
– Свет отключили. – Я не разувалась. – Раиса Фёдоровна, что вы делаете с моей курткой?
– А что я делаю? – Она выпрямилась. – Кристиночке отдаём. Девочка в пальтишке на рыбьем меху ходит, а у тебя висит, пылится. Ты в нём всё равно как бочка.
– Я не знала. – Кристина покраснела так, что проступили веснушки. – Мне сказали, вы сами отдаёте. Что он вам мал стал. Я бы не взяла, правда.
– Бери, не слушай, – отмахнулась свекровь. – Она себе ещё купит. На мужнины деньги.
Я подошла к банкетке и вытянула пуховик из сумки. Мех зацепился за молнию, я отцепила его осторожно, по волоску.
– Сколько он, по-вашему, стоит? – спросила я.
– Ну сколько. Тысяч десять. Двенадцать.
– Тридцать восемь.
Раиса Фёдоровна приоткрыла рот.
– Сколько?! Тридцать восемь тысяч – за куртку?! Да я на такие деньги два месяца живу! С жиру ты бесишься, Инна, вот что.
– Может, и бешусь. Но жир мой.
Из зала вышел Стас с наушниками на шее.
– Чё за шум? О, Инн. – Он оглядел нас и сообразил быстро. – Кристин, пошли, я тебя до остановки провожу.
Кристина уже стаскивала мои тапки. Сунула ноги в ботинки, не зашнуровав, и выскочила на площадку. Стас сдёрнул с вешалки куртку и ушёл следом, не оглянувшись.
Мы остались вдвоём – я с пуховиком на руках и свекровь с пустой клетчатой сумкой.
Номер участкового висел внизу, на доске объявлений, я проходила мимо него каждое утро. Попытка кражи, свидетельница только что сбежала по лестнице – всё как положено. Можно было позвонить прямо сейчас. Не позвонила. Не из жалости. Просто представила, как объясняю молодому лейтенанту, почему мать мужа третью неделю живёт у меня, носит мой халат и выкидывает мой сыр, – и стало так стыдно, будто это я тащила чужое в сумку.
Я набрала Глеба.
– Приезжай. Сейчас.
– Ин, я в гараже, у меня коробка разобрана.
– Сейчас, Глеб. Или можешь не приезжать совсем.
Он приехал через двадцать минут, в рабочей куртке, с чёрными от масла руками. Увидел мать на банкетке, меня с пуховиком, пустую сумку на полу.
– Что случилось?
– Твоя мама собиралась подарить мой пуховик Кристине, – сказала я. – Упаковала уже. Я успела.
– Мам?
– А что «мам»! – Раиса Фёдоровна поднялась. – Я как лучше хотела! Висит без дела, а девочка мёрзнет. Ты посмотри на неё, сынок: за тряпку такие деньжищи отдала, а родне куска хлеба жалеет!
Я повесила пуховик на плечики, плечики – на крючок. Потом повернулась к мужу.
– Сегодня, Глеб. Либо они уезжают, либо уезжаешь ты. Вместе с ними. Твои вещи я соберу сама, мне не трудно.
Стало тихо. Слышно было, как у соседей сверху крутится стиральная машина.
– Ты из квартиры моего сына гонишь? – сказала свекровь, растягивая слова.
– Квартира моя, Раиса Фёдоровна. Бабушкина. Я её получила за два года до свадьбы. Глеб здесь только прописан.
Свекровь повернулась к сыну.
– Глеба. Ты ж говорил. Ты мне сам говорил – ваша. Что вы её вместе брали.
Глеб молчал. Смотрел на свои руки в машинном масле, как позавчера на кухне смотрел на пустой экран телефона.
Я ждала и правда не знала, что он скажет. Пятнадцать лет вместе – и я стояла в собственной прихожей и не знала.
– Мам, – сказал он наконец. – Собирайся.
– Что?
– Собирай вещи. Я отвезу тебя к тёте Люде, в Кинешму. Она пустит, я ей сейчас позвоню. – Он достал телефон и испачкал экран маслом. – Стасу скажу: пусть живёт у Кристины. Или где хочет. Взрослый.
– Там же эти! – Голос у неё сорвался на визг. – Они ж к Люде придут!
– К Люде не придут. Стас у Люды не прописан.
– Глеба, я тебя растила! Одна!
– Мам. – Он поднял с пола клетчатую сумку и протянул ей. – Сумки.
Таким голосом он с ней не говорил ни разу. Ни при мне, ни, кажется, вообще.
Она собиралась час. Складывала обратно банки с аджикой, со стуком, пересчитывала полотенца, чтобы не увезти моё, и всё время говорила – не мне, в воздух: про неблагодарность, про то, что сын теперь подкаблучник, про то, что бог всё видит. Глеб носил сумки в машину, по две, молча.
В дверях она остановилась, уже в пальто.
– Ты его всё равно потеряешь, – сказала она мне. – Не сегодня. Но потеряешь. Он мне сын. А тебе кто?
Глеб взял её под локоть и вывел на площадку. Дверь закрылась.
Я постояла в тишине. Потом села на банкетку, туда, где полчаса назад лежала раскрытая сумка, и сидела, пока не заныли ноги в мокрых сапогах. В зале было пусто, диван собран, на полу валялся забытый Стасом носок. Я встала, прошла на кухню и распахнула окно настежь – выветривать рыбу, табак и три недели чужой жизни.
Прошло полтора месяца.
Раиса Фёдоровна живёт у тёти Люды. Глебу она не звонит, зато всей родне по кругу рассказала, как невестка выгнала её из дома с сумками, а сын не заступился. Двоюродная сестра Глеба прислала мне одно слово: «Бессовестная». Я не ответила.
Стас живёт у Кристины. На Новый год он выложил фотографию: оба в красных колпаках, на столе икра. Денег он не вернул. Ни рубля. Я посмотрела фотографию и закрыла.
Глеб переводит мне пять тысяч с каждой зарплаты. Без записки, без звонка – просто приходит сообщение из банка. Вечерами он всё дольше сидит в гараже, а когда возвращается, мы ужинаем почти молча. Не ругаемся. Просто не разговариваем.
В феврале у Раисы Фёдоровны юбилей, семьдесят. Вчера Глеб спросил, поеду ли я. Я не ответила ни да, ни нет.
Права я была, когда при свекрови велела мужу выбирать – она или я?
Сегодня опять подморозило. Я застегнула пуховик до самого подбородка и пошла на смену пешком, через парк.
— Дочь моей знакомой ждет ребенка от твоего мужа…