– Дешёвую икру не бери, я её в рот не возьму, – сказала свекровь. Я сварила щи

– Пиши, Раиса. Я диктую.

Я прижала телефон плечом и вытерла руки о фартук. Со смены я пришла десять минут назад: на плите доходила каша, в раковине стояла посуда с утра.

– Зинаида Тимофеевна, я только вошла.

– Форель слабосолёная. Не горбуша, я разницу чувствую.

– Подождите.

– Икра красная, банку. Дешёвую не бери, я её в рот не возьму. Буженина. Язык говяжий, отварной. Сыр трёх сортов, один обязательно с плесенью.

Я смотрела на свою бумажку, приклеенную к дверце холодильника. Масло. Хлеб. Порошок. Она висела там с понедельника, и ничего из неё до сих пор куплено не было.

– Креветки, – продолжала свекровь. – Оливки без косточек. Ты в прошлый раз с косточками взяла, я чуть зуб не сломала. И лимон к рыбе не забудь.

– Записываю.

Я не записывала.

– Торт не магазинный, испеки сама, магазинные мне тяжёлые. Виноград без косточек. Зелени свежей возьми, чтобы стол не голый. И возьми с запасом, чтобы осталось.

– Как это – осталось?

– Раиса, стол должен ломиться, – сказала она. – Я в субботу, к часу. И я, может, не одна приеду.

Я дошла до седьмой строки и перестала загибать пальцы.

– Мне доктор жирное запретил, – добавила она мягче. – Но раз в месяц-то можно. Я же к сыну еду, а не к чужим людям.

На плите зашипело. Я сдвинула кастрюлю на край и открыла приложение магазина. Нашла ту самую икру, которую она любит, ту, что в жестяной банке с золотым ободком.

На экране: 2 400.

До аванса оставалось шесть дней. Я выдвинула ящик под столешницей, где у нас лежит конверт на ванную, – мы третий год меняем там трубы по кусочкам. Посчитала. Четыре тысячи с мелочью. Положила обратно и задвинула ящик коленом.

– Зинаида Тимофеевна, – сказала я. – Это дорого.

– Что дорого?

– Всё это. Форель, икра, креветки. Это очень дорого.

– Ой, вот только не надо мне про бедность, – сказала она. – У вас двое работают. Я одна тянула и стол накрывала, и никто про цены не слушал.

– Я не про бедность. Я про то, что аванс у нас через шесть дней, а сегодня среда.

– Раиса, не крохоборствуй. Раз в месяц можно и потратиться на родного человека.

– Зинаида Тимофеевна, а Виктор знает, что вы едете?

– Я его мать. Мне спрашивать разрешения?

Я молчала.

– И вот ещё. Салфетки купи тканевые. Бумажные – это несерьёзно.

Салфетки. Двенадцатая строка.

Восемь лет я накрывала ей столы. Брала вторые смены в столовой перед каждым её приездом, пекла торты в ночь с пятницы на субботу. Восемь лет я улыбалась и говорила, что мне в радость. А кончилось у меня на тканевых салфетках.

– Икры не будет, – сказала я.

В трубке стало тихо.

– Что?

– Стол будет. Икры не будет. И форели не будет.

– Ты мне это сейчас назло говоришь? Я к вам раз в месяц выбираюсь.

– Я работаю до одиннадцати в пятницу, – сказала я. – Приезжайте к часу. Всё будет готово.

И положила трубку первой.

За восемь лет – первый раз.

Через минуту телефон звякнул. Сообщение: «Передай Виктору, пусть немедленно позвонит матери».

Витя пришёл в девять, разулся в коридоре и не пошёл мыть руки. Значит, уже разговаривал.

– Мать плачет, – сказал он с порога.

– Есть будешь?

– Рай, ну что ты начала? Ну список и список. Она всю неделю ждала.

Я поставила перед ним тарелку. Гречка с луком и грибами, из тех, что сама сушила в сентябре. Он съел половину, прежде чем вспомнил, что сердится.

– Она говорит, ты трубку бросила.

– Я положила трубку. После того, как всё сказала.

– Она пожилой человек.

– Она пожилой человек, которому доктор запретил жирное, – сказала я. – Она мне сама сегодня это сообщила. Сразу после креветок.

Витя отодвинул тарелку и полез в карман куртки. Достал сложенный вчетверо листок в клетку. Его почерк. Тот же список, продиктованный ему отдельно, слово в слово. Напротив строчки «икра» стояла приписка в скобках: «важно».

– Витя, – сказала я. – Икра, которую она просит, стоит две тысячи четыреста.

– Сколько?

– Две тысячи четыреста. За банку.

– Да ты, наверное, самую дорогую открыла.

– Я открыла ту, которую она любит. Другую она в рот не возьмёт, она мне это сегодня сказала.

Он посмотрел на свой листок так, будто там могли поменяться буквы.

– Возьми с моей карты, – сказал он. – Там тысяч десять есть, я до аванса перебьюсь. Купи всё и не мучайся.

Самый простой выход лежал на столе, между солонкой и его тарелкой. Десять тысяч – и в субботу стол ломится, свекровь довольна, Витя спокоен, я герой. Я не взяла не потому, что денег было жалко. Взять у мужа на её стол – значит согласиться, что в своём доме я нанятая, и с этого дня список будет приходить каждый месяц, и каждый месяц я буду подходить к мужу с протянутой рукой.

– Не надо, – сказала я.

– Почему?

– Потому что.

– Рай, это не ответ.

– Другого у меня нет.

Он потёр лицо ладонями. У Вити есть эта привычка – когда не хочет ссориться, он трёт лицо и говорит тихо. От этого спорить с ним труднее, чем если бы он кричал.

– Слушай, – сказал он. – Ты восемь лет твердила, что тебе в радость. Каждый раз. Откуда ей знать, что не в радость?

Вот тут мне и нечего было ответить, потому что правда. Я сама носила блюда из кухни с лицом счастливой хозяйки, сама говорила «да что вы, мне несложно», сама вставала в пять утра и никому об этом не рассказывала. Она видела то, что я показывала.

– Теперь узнает, – сказала я.

Я взяла его листок, перевернула чистой стороной вверх и придвинула к себе ручку.

– Ты что делаешь?

– Меню.

Я писала так, как пишу каждое утро на доске у раздачи: название, выход, цена порции. Щи на говяжьей кости. Котлеты гречневые с подливой. Печёночные оладьи. Винегрет. Капуста тушёная с курицей. Свёкла с чесноком и грецким орехом. Запеканка творожная. Пирог с капустой и яйцом. Компот из сухофруктов. Соленья. Картошка, запечённая целиком. Селёдка под шубой.

Двенадцать. Как она и просила.

– Двенадцать блюд, – сказала я и повесила листок на холодильник, рядом со своим. – Стол будет ломиться. Она это увидит.

Витя прочитал сверху вниз. Дошёл до цифр в правом столбике и поднял брови.

– А это зачем?

– Привычка.

– Убери.

– Нет.

Он ушёл в комнату и включил телевизор громче обычного.

В пятницу вечером пришло голосовое. Свекровь говорила бодро, будто и не было никакого разговора:

– Раиса, я с Людой еду, ты не против? Она давно просится посмотреть, как вы живёте. Всю дорогу про твою форель спрашивать будет, я тебя предупреждаю. И с запасом не забудь, я тебе говорила.

В пятницу я вернулась со смены в половине двенадцатого и до двух ночи ставила тесто. В шесть встала.

К двенадцати кухня пахла так, что сосед снизу вышел на площадку.

– У вас там свадьба, что ли? – спросил он через перила.

– Хуже, – сказала я.

Стол в комнате я накрыла белой скатертью, той, что от моей мамы. Поставила все двенадцать. Пирог разрезала на ромбы, как она любит. Карточку с меню положила у края, возле блюда с селёдкой, – так, как кладут на раздаче, чтобы видно было каждому, кто подошёл.

Они приехали в час десять.

Люда оказалась крупной женщиной в бордовом пиджаке, с завитыми волосами и громким голосом. В руках она держала плотный бордовый пакет, а в пакете – контейнер. Большой, литра на три, с защёлками по бокам.

– Ой, а у вас уютно, – сказала она с порога и протянула мне руку. – Людмила Аркадьевна. Можно просто Люда. Зина мне говорила, что у невестки руки золотые.

Свекровь разулась, поправила блузку перед зеркалом и повела Люду по квартире, как экскурсовод.

– Вот тут они живут. В ванную не заглядывай, там у них третий год ремонт.

– Да нормальная ванная, – сказала Люда.

– Нормальная. Плитка только с прошлого века.

Свекровь провела пальцем по полке в прихожей и посмотрела на палец.

– Раиса у нас простая, – сказала она Люде, не понижая голоса. – Без фантазии. Но старательная, этого не отнимешь. Сейчас сама увидишь, как она стол накрывает.

Она смотрела сверху вниз, как смотрят на витрину в магазине, где не нашлось нужного размера.

– Раиса, где рыба?

– Рыбы нет.

– Я вижу, что нет. Я спрашиваю – где.

– Зинаида Тимофеевна, садитесь. Щи горячие.

Она обернулась на дверь и заговорила тихо, почти не открывая рта:

– Внизу магазин. Десять минут ходу. Я дам денег, сбегай.

– Нет.

– Я дам тебе денег, ты слышишь? – повторила свекровь.

– Слышу. Не пойду.

– Ты понимаешь, что я не одна приехала?

– Понимаю, – сказала я. – Поэтому и накрыла на четверых.

Витя включил телевизор, сел к Люде на диван и стал рассказывать ей про свою работу. До самого конца он на кухню так и не зашёл – ни помочь, ни спросить.

Потом Люда вышла в прихожую и вернулась с тем самым контейнером.

– Зин, а куда поставить? В прихожей неудобно, наступят.

– Потом, – сказала свекровь.

– Да что потом, я его лучше сразу на кухню отнесу. – Люда повернулась ко мне и улыбнулась во весь рот. – Вы не думайте, я не побираться. Просто Зинаида Тимофеевна предупредила, что будет с запасом, ну я и взяла тару. Дома-то у меня один внук, ему всё в радость. Она мне про вашу форель весь год рассказывает. Весь год, я не вру.

Я взяла у неё контейнер и унесла на кухню, на подоконник.

Вот оно что.

Значит, форель была не едой. Форель была разговором на лавочке, который длился год. А банка с золотым ободком должна была не на стол лечь, а поехать обратно, в бордовом пакете, в чужую квартиру, где внук.

– Садитесь, Людмила Аркадьевна, – сказала я. – Всё на столе.

Свекровь села первой. Расправила салфетку – бумажную, других у меня нет, – и сказала Люде так, чтобы слышала вся комната:

– Ты не смотри, что скромно. Сейчас основное вынесут.

Основное не вынесли.

Минуту мы ели молча. Люда взяла щей, потом котлету, потом вторую. Витя разливал компот и старался ни на кого не смотреть.

– Раиса, – сказала свекровь, отложив вилку. – Это что такое?

– Щи.

– Я вижу, что щи. Я спрашиваю – это что за стол такой? Это ты объедки из своей столовки домой притащила?

Витя поставил кувшин.

– Мам.

– А что «мам»? Я сына растила, ночей не спала, а меня кормят детсадовской кашей. Я же просила по-человечески. Я же список дала.

– Зина, да вкусно же всё, – сказала Люда с набитым ртом.

– Ты помолчи.

Люда обиделась и, чтобы чем-то занять руки, взяла с края стола мою карточку. Развернула к свету. Люда из тех, кто читает вслух, – такие люди всегда есть за столом, и они не виноваты.

– «Щи на говяжьей кости»… а это что за цифры? Тридцать один. Это что, тридцать один рубль?

– Порция, – сказала я.

– Как – порция?

– Так. Я в столовой каждое утро пишу такую же доску. Название, выход, цена порции. Я двести детей кормлю пять дней в неделю и знаю, сколько стоит накормить человека.

Свекровь смотрела на карточку так, будто та шевелилась.

– Пойдём на кухню, – сказала она. – Поговорим вдвоём.

– Нет.

– Раиса, пойдём на кухню.

– Здесь, – сказала я. – Людмила Аркадьевна год про меня слушала. Пусть уж и вторую половину услышит.

– Убери это со стола.

– Не уберу.

– Раиса!

– Зинаида Тимофеевна, банка икры, которую вы просили, стоит две тысячи четыреста. Одна банка. Людмила Аркадьевна, посчитайте, сколько это порций по моей карточке.

Люда посчитала. Губы у неё зашевелились, и глаза стали круглые.

– Ой, – сказала она. – Так это ж под восемьдесят человек накормить.

– Под восемьдесят, – согласилась я.

– Ты меня позоришь, – сказала свекровь очень ровным голосом. – При человеке. Я к тебе в дом приехала, а ты меня позоришь.

– Я вас кормлю, – сказала я. – Второй час кормлю.

– Ты меня унижаешь.

– Нет. – Я села напротив неё и отодвинула тарелку. – Если бы я хотела вас унизить, я бы купила всё по списку, положила чек на стол и молчала весь вечер. Вот это было бы унижение. А тут щи.

– Мне не нужны твои щи!

– Вам врач жирное запретил. Вы мне сами в трубку это сказали, в среду, между бужениной и сыром с плесенью. И сыр с плесенью вам тоже нельзя, я специально узнавала.

– Я раз в месяц…

– А у меня не раз в месяц, – сказала я. – У меня каждый день. Я в пятницу пришла с работы в половине двенадцатого и до двух ночи месила тесто, чтобы вам не покупать магазинный торт. Я сегодня встала в шесть. Двенадцать блюд, всё своими руками, всё из того, что мы едим сами и на чём никто не болеет.

На стене тикали часы. Витя сидел, опустив голову.

– Я не прислуга, Зинаида Тимофеевна, – сказала я. – Я невестка. Прислуге дают список и деньги. Мне давали только список.

– Витя! – Она повернулась к сыну. – Ты слышишь, как со мной разговаривают?

Витя потёр лицо ладонями.

– Мам, ну щи правда вкусные, – сказал он.

Вот и всё, что он сказал за этот вечер.

Свекровь встала. Она стояла очень прямо, и было видно, что блузка на ней новая, специально к этому дню.

– Люда, собирайся.

– Зин, я ж не доела.

– Собирайся, я сказала.

Люда встала, потопталась и вдруг протянула мне руку через стол, как на собрании.

– Вы мне рецепт печёночных дайте, – сказала она. – Я себе запишу.

Я продиктовала.

В прихожей свекровь обувалась долго, и никто ей не помогал. Уже у двери она обернулась и сказала то, что, наверное, готовила всю дорогу от стола до порога:

– Мать у него одна.

– Одна, – согласилась я. – А невестка у вас тоже одна.

Дверь закрылась.

Витя ушёл курить на балкон, и стекло в двери запотело с его стороны.

Я вернулась к столу, на котором стояло двенадцать блюд и почти ничего не было съедено. Посидела. Потом ушла на кухню, взяла со сковородки последнюю печёночную оладью и съела её руками, как ем на работе между сменами. Плечи опустились сами, без моего участия. Впервые за неделю я не думала о том, где взять деньги.

На подоконнике стоял пустой контейнер с защёлками.

Я отнесла его в прихожую и поставила на тумбочку, к ключам, – чтобы Витя отвёз.

Прошло три недели.

Свекровь не звонит. Витя ездит к ней по воскресеньям один, возвращается к девяти, трёт лицо ладонями и вешает куртку молча. Контейнер он отвёз в первое же воскресенье. Иногда привозит банку огурцов. Я её открываю и ставлю на стол, и мы едим их вдвоём, и про ту субботу не говорим.

Люда написала мне в мессенджере через неделю. Спросила, сколько варить кость для щей, и добавила, что внук съел три оладьи и просил ещё. Про Зинаиду Тимофеевну не написала ничего.

В декабре свекрови семьдесят. Витя уже сказал, что надо бы отметить у нас, потому что у неё однокомнатная и не развернуться. Кто будет накрывать, он не уточнил, и я не спросила.

Может, и правда не надо было при Люде.

А на холодильнике у меня теперь висит одна бумажка. Масло, хлеб, порошок.

И всё это куплено.