Мама пела. Стояла у плиты в новом фартуке с подсолнухами и пела про рябину, сбиваясь на припеве: то и дело наклонялась к кастрюле и тыкала вилкой свёклу.
Я застыла в дверях кухни с пакетами в обеих руках. Уходила я в девять – она уже стояла у плиты. Её палочка висела на спинке стула в другом конце кухни.
– Мам, ты сколько уже так стоишь? – спросила я.
– Уля, не начинай с порога. – Она отложила вилку. – Часик. Шуба сама себя не сделает.
– Сядь, пожалуйста. Я доделаю.
Мама села, но с таким видом, будто делала мне одолжение. Щёки у неё горели. Такой я её не видела с зимы.
– Три года моя сестра у меня не была, – сказала она. – А тут сама позвонила. Сама, Уля! И Кирюша с поезда прямо к нам. Брат твой тоже не каждый год доезжает.
Я промолчала и взялась за свёклу.
Телефон на подоконнике заиграл «Калинку». Мама вытерла руки о фартук и включила громкую связь, чтобы не пачкать экран.
– Зоечка, мы выезжаем! – голос тёти Эли заполнил кухню до самой форточки. – Только не суетись, слышишь? Мы по-простому, ненадолго. По делу заскочим.
– По какому делу, Эль?
– При встрече. Холодец-то сварила?
– С ночи застывает.
– Ну и хватит. Толе пирожков с капустой сделай, он без них за стол не сядет. И не суетись. Шубу, само собой, это ж не готовка, это так. Только не суетись, Зой. И Стасику потом холодца завернёшь, я свои контейнеры привезу, ты свои не трать.
Не суетиться нам велели трижды, и после каждого раза в меню прибавлялось блюдо.
– Эль, а насчёт того, что ты спрашивала, – мама понизила голос и покосилась на меня. – Места хватит, конечно.
– Ну вот и умница. Всё, целую, Толя сигналит.
Экран погас.
– Какого места? – спросила я.
– Потом, Уль. Тесто подходит, а я капусту ещё не тушила.
Она встала, прошла мимо палочки и потянулась к верхней полке за мукой. На цыпочках. К той самой полке, на которую в марте ей было запрещено даже смотреть.
Я взяла её телефон и нажала «перезвонить».
– Тётя Эля, это Уля. Пирожков не будет.
– Это ещё почему? – В трубке шуршала дорога.
– Потому что мама стоит у плиты с девяти утра, а ей больше часа нельзя. Пирожки с капустой я куплю в пекарне на углу. Дядя Толя не отличит.
– Уля, ты не нагнетай. Я по голосу слышу, Зоя здоровая. Тоже мне, сиделка нашлась.
– Нашлась, – сказала я. – Ждём к двум.
Я положила телефон экраном вниз. Мама стояла с пачкой муки в руках, и губы у неё задрожали.
– Уля. Это моя сестра. Они же свои.
– Садись, мам. Капусту я потушу сама.
Она села. Я отвернулась к плите и достала свой телефон.
Общий чат назывался «Родня». Я завела его в феврале, в ночь операции: я, Кирилл, тётя Эля, дядя Толя и их Стас. Маму добавлять не стала, ей тогда было не до телефона. Я пролистала вверх, до февраля. Под каждым моим сообщением стояли две синие галочки. Прочитано. Ответ за всю весну нашёлся один: открытка от тёти Эли, розы в блёстках и надпись «Хорошего дня!».
Можно было отдать маме телефон прямо сейчас. Она пролистала бы до февраля, всё поняла бы сама и отменила бы этот обед одним звонком. Я не отдала. Мама пела впервые за полгода, и я не хотела ей это ломать. А ещё в соседнем чате лежала моя переписка с тётей Элей. Та, где я просила. Мне не хотелось, чтобы мама видела, как я просила.
В час сорок пять в дверь позвонили. Мама успела снять фартук и достать из серванта сервиз с золотой каёмкой. Его не доставали даже на мой тридцатник.
Тётя Эля вошла первой, румяная, в белых брюках, и обняла маму так, что та качнулась.
– Зоечка! Да ты цветёшь! А я что говорила? Ничего страшного, поставили на ноги.
Потом она повернулась ко мне и сунула пакет.
– Держи, Улечка. Это в холодильник, чтоб потом не забыть.
В пакете стопкой лежали пустые контейнеры. На каждой крышке маркером было выведено: «Холодец», «Шуба», «Пирожки». Контейнер для пирожков, отменённых по телефону, тоже приехал.
Дядя Толя, её муж, протиснулся следом, пыхтя, с коробкой под мышкой. Он был из тех мужчин, которые в гостях первым делом спрашивают, где у вас тапочки, и потом весь вечер молчат.
– Это тебе, Зой. Для здоровья. – Он достал фарфоровую кружку с носиком, как у чайника, с надписью «Кавминводы» на боку. – Минералку из носика пить. Там все так пьют.
– Толя, – сказала тётя Эля.
Дядя Толя кашлянул и пошёл мыть руки.
Кирилл приехал через двадцать минут, с вокзала, в пиджаке поверх футболки. В руках у него была большая коробка с тонометром, который умеет говорить. Мама прижала сына к себе и не отпускала.
– Кирюша. Два года, Кирюша.
– Мам, ну работа. Ты же знаешь. – Он поцеловал её в макушку и через её плечо кивнул мне. – Привет, Уль.
– Привет, – сказала я.
Потом брат увидел в комнате тётю Элю и расплылся.
– Тёть Эль! Спасибо тебе. За всё. Я ж понимаю, чего тебе это стоило.
– Да брось, Кирюша, свои люди, – тётя Эля махнула рукой и тут же на всю квартиру позвала всех за стол.
За что спасибо, я не поняла. Спросить не успела: мама уже рассаживала гостей.
Стол вышел длинный, от окна до двери. Мама сидела во главе, прямая, в синей кофте, которую мы купили к выписке и которая до сегодняшнего дня провисела в шкафу. Тётя Эля налила водки себе, маме и Кириллу, дяде Толе – морса: он был за рулём. Мне не налила ничего. Подняла рюмку.
– Ну, Зоя, за тебя. Честно скажу, если б не я, лежать бы тебе в районной. Я ж Ниночке своей позвонила, а у неё в областной все знакомые. Одно слово – и тебя взяли.
– Эль. – Мама прижала ладонь к груди. – Я и не знала.
– А я не хвастаюсь, Зой. Я просто делаю.
Все выпили. Я положила маме холодца и спросила, не поднимая глаз:
– А как звали завотделением, которому Ниночка звонила?
Тётя Эля поставила рюмку.
– Уля, ты мне экзамен, что ли, устраиваешь?
– Нет. Просто я его номер до сих пор помню наизусть. Константин Игоревич. Он маму взял потому, что я три дня ходила по кабинетам с направлением от участкового. Никакой Ниночки там не было.
Кирилл поднял брови и посмотрел на тётю. Дядя Толя смотрел в шубу.
– Уля. – Мама положила руку мне на запястье. – Они же свои. Не надо сегодня.
Я замолчала. Не потому что она была права, а потому что под её пальцами у меня дрогнула рука, и мама это почувствовала.
– Ой, всё, – тётя Эля отмахнулась. – Сразу видно, кто у Зои теперь командует. Толя, передай селёдку.
Она доела, промокнула губы салфеткой и постучала вилкой по рюмке.
– Ну а теперь, раз все собрались, о деле.
– Стасика на моторный берут, – сказала тётя Эля маме, а смотрела при этом на меня. – С первого сентября. Зарплата пока ученическая, общежития не дают. Снимать – это ж всю его получку отдавать. Так что поживёт у Зои. В маленькой комнате. Мы с Зоей уже договорились.
Я посмотрела на маму. Мама смотрела в тарелку.
– Мам?
– Уль, я сегодня хотела тебе сказать. – Она подняла глаза. – Ты полгода со мной. На полставки перешла, квартира твоя стоит пустая. Тебе жить надо. А Стас мальчик хороший, при нём и мне не страшно одной.
– Уля к себе до первого сентября съедет, вопрос решённый, – сказала тётя Эля. – Комнату проветрим, обои переклеим. Эти мрачные какие-то, как в больнице.
– И раз уж о деле, – Кирилл отложил вилку. – Мам, Алёна в декабре рожает. Приедешь к нам на месяц? С Мироном посидеть, пока она в роддоме, и первое время.
– Приеду! – Мама даже привстала, без руки на столе, без опоры. – Кирюша, конечно, приеду!
– Мама до сих пор отдыхает на площадке третьего этажа, – сказала я.
– Ну до декабря-то оклемается, – Кирилл улыбнулся маме. – Правда, мам? Ты у нас боец.
Тётя Эля уже прикидывала вслух, куда девать стол из маленькой комнаты. На том столе с февраля стоял мой ноутбук, лежали мамины рецепты, её таблетки в коробке с днями недели и моя зарядка.
– Стол на балкон, – решила тётя Эля. – А раскладушку Улину вообще выбросить, Стасу диван нужен.
– Стас здесь жить не будет, – сказала я. – И в декабре мама никуда не поедет. Я не съезжаю.
Стало тихо. Дядя Толя перестал жевать.
– А ты тут кто? – тётя Эля откинулась на спинку стула. – Квартира Зоина. Зоя, ты посмотри на неё. Она ж тебя полгода под замком держит! Я в марте каждую субботу к тебе рвалась, а она мне: мама спит, мама устала, не надо.
– Во, – Кирилл кивнул на тётю. – Тёть Эля же ездила, я ей и на дорогу слал. Уль, ты чего людей не пускала?
– Ни разу, – сказала я. – Тётя Эля не приехала ни одной субботы.
– Эля, – мама растерянно повернулась к сестре. – Ты ж звонила в марте, что не можешь. Давление, говорила.
Дядя Толя вытер губы и сказал то, что, видно, считал простой справкой:
– В марте? Так мы ж в Кисловодске были, Эль. Две недели. Ты ещё кружку эту там брала, Зое в подарок.
Все посмотрели на кружку с носиком. Она стояла возле маминой тарелки, белая, с надписью «Кавминводы».
Кирилл повернулся к тёте всем телом.
– В каком Кисловодске? Я тебе в феврале шестьдесят тысяч перевёл. На сиделку. Ты сказала, сиделка не нужна, ты сама будешь по субботам Улю сменять. И чтоб я Уле не говорил, она гордая, обидится, что через тебя.
– Кирюша, шестьдесят тысяч? – ахнула мама. – Да зачем же столько?
– Мам, это ещё мало, – сказал Кирилл. – Я узнавал, сиделка с проживанием на месяц меньше не берёт. Уля ж сама мне сказала: деньги твои не нужны, приезжай. А я не мог. У меня проект, Алёна.
– Я на них лекарства Зое покупала! – тётя Эля стукнула ладонью по столу, и сервиз звякнул. – Все до копейки!
Я встала, открыла сервант и достала синюю папку. Положила её на стол между холодцом и шубой.
– Лекарства покупала я. Здесь все чеки, с февраля. По датам.
Тётя Эля на папку даже не взглянула. Она смотрела на маму.
– Ах так. Значит, я теперь воровка, Зоя? В твоём доме?
Мама молчала. Она держала кружку с носиком двумя руками и не знала, куда её поставить.
– Ну не ездила, – тётя Эля отодвинула папку, как смахивают со стола крошки. – Подумаешь. Зато я звонила. Зоечка, ну ты-то знаешь. Я за тебя каждый день свечку ставила.
Каждый день свечку.
Я достала телефон, открыла чат «Родня» и положила его на скатерть экраном вверх, чтобы видели все.
– Четырнадцатое февраля, одиннадцать вечера, – прочитала я. – «Маму прооперировали. Врач сказал, первые сутки самые главные». Прочитали все четверо. Ответ пришёл один, от вас, тётя Эля, в восемь утра. Открытка. Розы и «Хорошего дня».
– Уля, – сказала мама.
– Двадцать восьмое февраля, – продолжила я. – «Кто может в субботу посидеть с мамой хотя бы до обеда? Мне надо на работу за документами». Прочитали все. Ответов нет. Я возила маму с собой на такси, она ждала меня в машине. – Я открыла соседний чат. – Это уже лично вам, тётя Эля. Восьмое марта. «Тётя Эля, пожалуйста, одну субботу. Я третью неделю не сплю ночью». Прочитано в девять тринадцать. Как раз в Кисловодске, получается.
Тётя Эля побагровела.
– Я написала в этот чат сорок два раза, – сказала я. – С февраля по май. Каждый из вас это видел.
Я подняла глаза на брата.
– А ты, Кир, откупился. Перевёл шестьдесят тысяч и ни разу не спросил меня, приезжает ли кто-нибудь. Тебе так было удобнее: деньги ушли, значит, ты вроде как был здесь.
Кирилл открыл рот и закрыл.
– Вас не было, – сказала я. – Никого из вас. Ни когда мама не могла сама дойти до ванной. Ни когда я спала в больнице на стульях в коридоре. Ни когда мы в апреле первый раз вышли до лавочки у подъезда и обратно шли сорок минут. А сегодня вы пришли. За комнатой для Стаса. За маминым декабрём. С контейнерами под холодец.
Тётя Эля встала. Стул проехал ножками по полу.
– Истеричка, – сказала она мне, и голос у неё стал тонкий, чужой. – Ты посмотри на неё, Зоя. Мать еле живая сидит, а она нам бухгалтерию разводит. Неблагодарная. Я тебя маленькую на руках носила! Я Зою в роддом везла, когда она тебя рожала!
– Уль, ты перегнула, – Кирилл тоже поднялся, красный. – Я хоть что-то сделал. Хоть бы спасибо сказала, а не при всех меня мордой в стол.
– Твои деньги до мамы не доехали, Кир, – сказала я. – А ты даже не проверил.
– Эля, сядь. – Мама наконец поставила кружку. – Эля, ну подожди, ну давайте все сядем.
– Ноги моей здесь больше не будет, Зоя. – Тётя Эля схватила сумку со спинки стула. – Раз ты такую вырастила. Толя, одевайся.
Дядя Толя посмотрел на недоеденный холодец, вздохнул и пошёл в прихожую.
– Мне на вечерний поезд, – буркнул Кирилл, ни на кого не глядя. – Дядь Толь, до вокзала подкинете?
Я прошла на кухню, открыла холодильник и достала пакет с контейнерами. Они так и лежали стопкой, пустые, с надписями на крышках. Я вынесла пакет в прихожую и протянула тёте Эле.
Она выдернула его у меня из рук, как будто я пыталась его украсть.
– Мам, я позвоню, – сказал Кирилл уже с лестничной площадки.
Мне он не сказал ничего.
Дверь хлопнула. На кухне капал кран, который я полгода собиралась починить. Я стояла и держалась за вешалку, пока не поняла, что держаться больше не нужно. Плечи опустились сами, будто с них сняли сумку, которую я носила с февраля. Просить мне больше было некого.
Мама сидела за разорённым столом одна. Перед ней стояла кружка с носиком, а сервиз с золотой каёмкой был весь в селёдочных пятнах.
Я села напротив. Мы долго молчали.
– Может, мы с тобой слишком много с них требуем, Уль? – сказала мама, не поднимая глаз. – Эля всегда такая была. С детства. Я знала – и всё равно ждала. Может, это я от неё слишком многого хотела.
– Мам. Ты хотела, чтобы сестра приехала, когда тебе было плохо. Это не много.
– Сестра ведь, – вздохнула мама. – Одна она у меня.
– Родные – это те, кто рядом, когда беда, – сказала я. – Кто был здесь в феврале. А кто приходит в августе по делу и с контейнерами, это гости.
Мама взяла кружку, повертела и поставила на подоконник, носиком к стеклу.
– Ты её при Кирюше, Уль. При всех.
– Знаю.
Может, и не надо было при всех. Но я не стала этого говорить вслух.
Через три дня тётя Эля вышла из чата «Родня». Перед этим она успела написать туда, что некоторые настраивают больную мать против родной сестры. Я показала маме. Она прочитала и ничего не сказала. Дядя Толя вышел следом, молча. Стас так и остался в чате, только ни разу больше ничего не прочитал.
Кирилл звонит маме по вечерам, в девятом часу, когда у них укладывают Мирона. Про декабрь он больше не заговаривал. Мне не пишет.
В ноябре маме шестьдесят. Она уже спросила, кого звать. Я сказала: решай сама.
Вечером я открыла контакты. «Тётя Эля» – удалить. «Дядя Толя» – удалить. «Стас» – удалить. Телефон каждый раз переспрашивал, уверена ли я, и каждый раз я нажимала «да».
На «Кирилле» палец остановился. Номер брата я оставила. Пусть лежит – на случай, если однажды он позвонит не по делу.
Проучил жену и маму