Официант внёс торт, и Сонька первой потянулась пальцем к кремовой шестёрке.
– Соня, руки, – сказал Кирилл, не поднимая глаз от телефона.
Свечки «6» и «5» горели ровно. Лёва снимал, Ева, Вероникина дочка, хлопала так, что оборачивались за соседним столиком.
Я засмеялась и по привычке прикрыла рот ладонью: справа уже третий год не хватало двух зубов, и улыбаться в полную я разучилась.
– Бабуль, загадывай! – крикнула Ева.
Я загадала и дунула. Шестеро за столом у окна, и никто не спорит. Хорошо ведь.
Вероника дождалась, пока официант уберёт свечки, и положила передо мной конверт. Плотный, кремовый, с тиснёной веточкой в углу.
– Мам, это от нас с Кирой. Открывай.
Конверт был лёгкий. Я вытащила лист в золотой рамке и прочитала вслух, потому что очки остались в сумке и буквы расплывались:
– «Сертификат. От имени Риммы Андреевны Лаптевой высажено 10 деревьев». Это что?
– Это лес, мам! – Вероника сияла. – Настоящий, в Тверской области. Мы решили, что вещи – это прошлый век. Вещизм. Планете и так тяжело, а у тебя всё есть.
– Это моя Алла нашла фонд, – сказал Кирилл и наконец отложил телефон. – Жалко, сама прийти не смогла. Она у нас по экологии. Там даже координаты есть, можно на карте посмотреть.
– Ба, а туда можно съездить? – спросил Лёва.
– Лёв, это не так работает, – ответила ему Вероника.
Я сложила лист пополам. Потом ещё раз.
– Я же просила, – сказала я. – Ещё в июле. Подарков не надо, помогите с зубами.
Кирилл вздохнул так, будто я попросила у него почку.
– Мам, ну ты же знаешь, какой у меня год. Машина в кредит, ипотека, Соньке через год в школу – форма, рюкзак, это ж всё деньги. И потом… пятьдесят пять тысяч за один зуб? Тебя разводят. Алла в Казани за тридцать делала.
– Алла делала один. Мне нужно три.
– Тем более! Найди нормальную клинику.
Вероника накрыла мою руку своей. Ногти у неё были длинные, молочного цвета, с тонкими золотыми полосками.
– Мам, я сейчас вообще не в ресурсе, – сказала она мягко, как говорят с больными. – Ты знаешь, я прорабатываю детские травмы. В том числе, извини, связанные с тобой. Терапевт говорит, мне нельзя брать на себя чужие ожидания. А в октябре у меня ретрит в Карелии, дыхательные практики, я уже внесла.
– И гончарка твоя, – хмыкнул Кирилл.
– Гончарка – это тоже терапия, Кира, – сказала Вероника, не повернув головы.
– Мам, ну ты же бабушка, – сказал Кирилл и развёл руками над тарелкой. – Должна понимать, где сейчас деньги нужнее.
Я не нашлась, что ответить. Лёва смотрел на меня поверх телефона, и я снова прикрыла рот.
– Кстати, мам, – Вероника уже листала что-то в телефоне. – Я на дачу до конца октября поезжу, ладно? У меня там свой проект, потом покажу. Ключ пока у меня побудет.
– Ник, шины мои там не трогай, – добавил Кирилл. – Перед заморозками заберу.
Официант вернулся с кожаной папкой.
– Счёт общий или разделить?
Кирилл и Вероника посмотрели на меня. Одновременно, как в детстве у кассы, когда надо было решить про мороженое.
Я открыла сумку, достала карту и приложила её к терминалу, не глядя на сумму. Потом развернула сертификат и разгладила его ладонью на скатерти. Положила в папку пятисотку на чай, а поверх неё – золотую рамку, и закрыла.
Официант растерянно заглянул внутрь.
– Мам! – Вероника вспыхнула. – Это вообще-то подарок!
– Вот я его и дарю, – сказала я. – Вы же сами говорите: вещи – прошлый век.
– Мам, ну ты чего? – спросил Кирилл и хмыкнул уже неуверенно. – Обиделась, что ли? Из-за зубов?
Я надела плащ, поцеловала Соньку в липкую от крема щёку, потом Еву и Лёву.
– Спасибо, что пришли, – сказала я всем сразу.
Дома я долго сидела в прихожей не разуваясь и смотрела в телефон, на раздел банка, который открывала раз в год: «Автоплатежи». Трогать ничего не стала. До утра.
В воскресенье я проснулась в семь, как на работу, включила чайник, а потом – приложение.
Список я составляла сама, строчку за строчку, три года подряд, и каждой давала имя, чтобы не путаться. На него уходила почти вся пенсия и то, что я получала за бухгалтерию двух маленьких фирм: я веду их из дома до сих пор. «Нике на терапевта» – 24 000 ₽, пятого числа. «Кирилл, ипотека» – 20 000 ₽, десятого. «Ника, студия керамики» – 7 000 ₽, двадцатого.
Детские шли пятнадцатого, одной пачкой: «Лёва, футбол» – 6 500 ₽. «Соня, английский» – 8 800 ₽. «Ева, бассейн» – 4 200 ₽.
Отдельно висела карта. Вторая карта к моему счёту, которую я два года назад отдала Кириллу со словами: «На внуков. Чтобы не просить каждый раз». Я открыла операции за сентябрь. «Детский мир» – 3 450. «Пятёрочка» – 2 180. «АЗС» – 3 200. «Автомойка» – 900. «АЗС» – 3 000. «Бургер Кинг» – 1 140.
Я пролистала ниже. Заправка шла раз в четыре дня, ровно, как таблетки по расписанию. Чай остыл. Я начала складывать в уме и бросила на середине: и так было ясно.
Можно было сделать по-тихому. Приостановить всё на три месяца, оплатить клинику, а к Новому году включить обратно. Никто бы не заметил перерыва, а заметил бы – сказала бы, что банк глючит. Я даже нашла кнопку «Приостановить». Палец повис над ней и ушёл ниже, на «Удалить».
Не из принципа. Мне просто хотелось, чтобы у них тоже что-нибудь не прошло.
«Удалить автоплатёж «Нике на терапевта»?» Удалить. «Кирилл, ипотека». Удалить. Футбол, английский, бассейн, керамика. Приложение каждый раз переспрашивало, уверена ли я, и каждый раз я была уверена.
С картой вышло ещё проще. Банк предложил два варианта: временно или навсегда. Я выбрала второе. Экран мигнул красным: «Карта заблокирована».
Потом я позвонила в клинику. Девушка-администратор записала меня на двадцать пятое, на первый имплант. На него хватало и так: на вкладе лежало, что я откладывала на новый холодильник. Холодильник подождёт.
Кирилл позвонил без двадцати двенадцать.
– Мам, у тебя с картой что-то. Я на заправке стою, не проходит, мне уже пистолет вставили.
– Карту я закрыла.
– В смысле закрыла? – сзади кто-то сигналил. – Там же на внуков!
– На внуков, Кирюша, бензин не заливают.
Он помолчал. Слышно было, как он отходит от колонки и хлопает дверцей.
– Мам, это что, из-за вчерашнего? – спросил он уже тише, но злее. – Из-за зубов? Ты серьёзно? Ты же бабушка! У Соньки завтра английский, у Лёвы…
– И английский я отключила. И футбол. И твою ипотеку.
– Ипотеку?!
– Десятого у тебя будет платёж. Как у всех людей.
– Я вечером заеду, – сказал Кирилл. – Поговорим нормально. Без вот этого вот.
Он отключился первым. Я допила холодный чай, достала из кладовки ящик с инструментами и выбрала крестовую отвёртку потолще.
Пусть заезжает. Меня дома не будет.
В строительном на выезде из города продавец покрутил в пальцах мой старый ключ.
– Личинку под такой? Есть. Сами меняете? Там один винт с торца двери. Старый ключ вставите, чуть повернёте – она и выйдет.
– Сама, – сказала я.
– Уважаю, – ответил он и пробил чек.
До дачи сорок минут без пробок. Я ехала и придумывала, что скажу Веронике, когда она узнает. Ничего толкового не придумалось.
У калитки стояла чужая машина. Белая, с номерами другого региона, с детским креслом на заднем сиденье. Над участком тянуло дымом: кто-то жарил мясо на моём мангале.
Калитка была открыта. На веранде, в моём кресле-качалке, под бабушкиным лоскутным одеялом сидела незнакомая женщина с книжкой. Мальчишка лет пяти гонял мяч по дорожке между моими георгинами.
Из-за дома вышел мужчина в фартуке. В моём фартуке, с подсолнухами.
– Здравствуйте, – сказал он приветливо. – Вы к кому? Мы до завтра сняли.
– Сняли, – повторила я.
– Ну да. – Он вытер руки о подсолнухи. – Через «Авито». Сейчас покажу.
Он достал телефон и повернул ко мне экран. Там была моя веранда. Мои яблони, снятые снизу против солнца, так что казались выше, чем есть. Моя баня с веником на двери.
«Эко-дом у пруда. Тишина, яблоневый сад, баня на дровах. 4 500 ₽ в сутки. Хозяйка – Вероника».
Ниже шли отзывы. Первый был от девятого августа, через три дня после того, как я увезла внуков в город. «Хозяйка Вероника очень душевная, оставила нам травяной чай». Второй, третий. Шестой был позавчерашний.
– Мы Веронике за две ночи перевели, – сказал мужчина уже не так приветливо. – Всё честно. У нас и на октябрь бронь, с друзьями. А вы, простите, кто?
– Мама хозяйки, – сказала я. – И хозяйка.
Я даже засмеялась и привычно прикрыла рот рукой, потому что вышло смешно. Моя дочь сдавала мою дачу посуточно. С того самого дня, как я увезла отсюда внуков, – весь август и половину сентября, пока я переводила ей деньги на терапевта, а она говорила, что не в ресурсе.
Мужчина представился Дамиром и позвал жену. Та сняла с колен одеяло и сложила его аккуратно, по-хозяйски, будто сама его когда-то штопала.
– Нам что, уезжать? – спросила она. – У нас ребёнок.
Я посмотрела на мальчишку с мячом. Он был ни при чём. И эти двое тоже.
– Ночуйте, – сказала я. – Вы заплатили – ночуйте. Только замок я сейчас поменяю.
Я поднялась на крыльцо, открыла ящик с инструментами прямо на ступеньке и нашла винт на торце двери. Он сидел туго, шлиц залило краской. Дамир молча принёс из машины свою отвёртку, с трещоткой.
– Давайте я.
– Я сама, – сказала я.
Винт поддался с третьего раза. Старая личинка вышла, как и обещал продавец, с лёгким щелчком. Новая встала на её место и провернулась мягко, без заеданий. Я вынула из пакета три новых ключа и один протянула Дамиру.
– Завтра в двенадцать я приеду. Отдадите мне в руки. И на октябрь не приезжайте. Брони нет.
– А предоплата? – спросила его жена. – Мы Веронике за октябрь уже внесли.
– Это к Веронике, – сказала я. – И отзыв ей оставьте. Честный.
Ночевала я в городе, телефон выключила. В понедельник ровно в двенадцать белая машина уехала. Дамир отдал ключ, как договаривались, в руки и зачем-то извинился.
Я обошла дом. В сарае, рядом с Кирилловыми шинами в чёрных мешках, стояли три коробки, подписанные круглым Вероникиным почерком: «Бельё гостевое», «Полотенца», «Свечи/аромат». Постельное было новое, в упаковке. Навесной замок, как все эти годы, висел на петле открытым. Я защёлкнула его, а ключ, единственный, убрала в карман.
Потом села на ступеньку крыльца и положила на ладонь три одинаковых ключа. Они пахли машинным маслом. В этот дом больше никто не войдёт без моего спроса. Я сидела так, пока не замёрзла, и впервые за много лет никуда не торопилась.
Когда я включила телефон, он дёрнулся в руке, как живой. Четырнадцать пропущенных от Ники. И сообщение: «Мама, ты что устроила?!!»
Вероника дозвонилась в пятнадцатый раз, когда я выезжала на трассу. Я съехала на обочину и включила громкую связь.
– Мама, ты что устроила?! Мне Дамир пишет, что ты замок поменяла! Что ты их чуть не выгнала с ребёнком!
– Не выгнала. Ночевали.
– У меня на октябрь четыре брони! Люди предоплату внесли! Ты понимаешь, что ты мне проект рушишь?
– Проект, – сказала я. – Эко-дом у пруда.
Она запнулась, но только на секунду.
– Да, проект! Я в него вложилась, между прочим. Бельё купила, фотографа нанимала, объявление продвигала. Это моё, понимаешь? Я первый раз в жизни что-то своё делаю, а ты…
– На те деньги, что я тебе на терапевта переводила?
– Ты не имеешь права лезть в мои деньги! – крикнула Вероника. – Это мои границы!
– Вот и я про свои, – сказала я. – Дача – моя граница, Ника. Ты мне сама прошлой зимой статью присылала. «Токсичные родственники: как перестать быть ресурсом». Я прочитала. Два раза.
Она всхлипнула – так, чтобы я услышала.
– Ты меня обесцениваешь. Это абьюз, мама. Самый настоящий. Я это с терапевтом обсужу.
– Обсуди, – сказала я. – Только теперь плати ему сама. Я ведь тоже травму прорабатываю. Всю вашу взрослую жизнь я была банкоматом на ножках, мне это вредно. Мне и терапевт сказал… – Я помолчала. – Нет у меня терапевта, Ника. Сама догадалась.
– Ты издеваешься, – сказала она и отключилась.
Кирилл позвонил вечером, когда я уже грела ужин.
– Мам, я вчера к тебе заезжал. Час под дверью простоял.
– Я была на даче.
– Вот! – обрадовался он, будто поймал меня на вранье. – Про дачу. Ника говорит, ты там замок поменяла. Я на шиномонтаж записался на субботу, там потом очереди на месяц. Шины у тебя там.
– Шины, Кирюша, – это вещи, – сказала я. – А вещи – прошлый век. Вы с Никой так в субботу и решили. Можно пока на автобусе поездить. Это экологично. Алла одобрит.
– Мам, ты себя слышишь? – Он засмеялся коротко и зло. – Ты как подросток. Ну сдавала Ника дачу, и что? Дом всё равно пустой стоял. Тебе жалко, что ли?
Я выключила плиту.
– Ты знал?
– Ну знал, – сказал Кирилл, помедлив. – Она же не чужое сдавала. В смысле… ну, семейное же. Какая разница, мам.
– Шины твои гостям не мешали?
– При чём тут шины! – Он наконец сорвался. – Ника ревёт, нам с Сонькиного английского звонили, что оплаты нет, Лёве тренер написал, что взнос не пришёл. Его в стартовый состав поставили, первый раз за год, а теперь, если до конца недели не оплатим, – в запас. Ты же бабушка!
Я промолчала. Этого он и ждал.
– Короче, – сказал Кирилл уже спокойно, по-деловому. – В воскресенье Лёва к тебе не поедет. Нечего ему смотреть, как бабушка с ума сходит.
По воскресеньям Лёва ездил ко мне с семи лет. Мы пекли блины, чинили его велосипед, а когда велосипед стал ему мал, взялись за мой.
– Шины можешь забрать в субботу, – сказала я. – В десять утра. Я открою сарай. Только шины.
– Спасибо, мам, – сказал Кирилл. – Прямо царский подарок.
Ночью, когда я уже легла, пришло сообщение от Лёвы:
«ба папа сказал в вс не едем. футбол я сам оплачу у меня с др осталось. а зубы тебе когда делают»
Я набрала: «Двадцать пятого, Лёвушка». Стёрла. Набрала: «Футбол я оплачу сама». Стёрла тоже. Отправила только сердечко.
Двадцать пятого мне поставили первый имплант. Жевать пока приходится слева. Второй и третий – в ноябре, когда накопится.
Кирилл забрал шины в субботу. Приехал один, покидал их в багажник, в дом не зашёл и на меня почти не смотрел. «Спасибо» сказал в сторону калитки.
Вероника удалила объявление. Зато в её сторис появился длинный текст на бежевом фоне – про родителей, которые путают любовь с контролем и наказывают взрослых детей деньгами. Под ним собралось сорок сердечек. Одно, кажется, от Аллы.
Лёва в воскресенье не приехал. И в следующее тоже. Второго ноября ему исполняется четырнадцать, и Кирилл пока не сказал, зовут ли меня.
В субботу на рынке я купила саженец – двухлетнюю антоновку с комом земли в мешковине. Продавщица спросила, в подарок ли. Я сказала, что себе.
Выкопала яму у забора, там, где Вероникины гости ставили машину. Полила из старой лейки, утоптала землю вокруг. Выпрямилась, засмеялась неизвестно чему – и рот рукой не прикрыла.
Одно дерево. Зато посаженное от моего имени и моими руками.
Ищу мужа дочери