– Это что? – мама взяла конверт двумя пальцами, как чужую квитанцию.
– Открой.
Она достала бланк, отодвинула от глаз подальше и зашевелила губами.
– Анапа. Санаторий. Восемнадцать дней. – Бумага легла на клеёнку. – Инн, а Тимоша?
Вот и вся радость.
В прихожей у неё стояли детские резиновые сапожки, синие, с лягушкой на боку. Июнь, вторую неделю ни капли дождя. А сапожки стоят на своём месте, как хозяйские тапки.
– Тимоша – это Лилина забота, – сказала я. – В бланке одна фамилия. Ковалёва Валентина Егоровна. Больше там никого нет.
– Так у Лильки же работа.
– У Лильки муж. И бабушка у неё была одна. Ты.
Мама опять взялась за бумагу и уставилась в нижнюю строку. Там стояло: 74 000 ₽.
– Инна! – Она села, не отпуская бланк. – Это ты сколько же копила?
– С ноября.
– Отнеси обратно.
– Куда обратно?
– Туда, где брала. – Мама вытерла ладони о халат, хотя они были сухие. – Мне и дома неплохо.
Дома ей было так неплохо, что она вставала в шесть, потому что Лиля привозила Тимошу к семи. В восемь тридцать – садик. В двенадцать – забрать, потому что в саду карантин, или не карантин, а просто Лиля забыла предупредить. Потом обед, потом прогулка, потом мультики, потом Лиля приезжала к девяти вечера, уставшая, и говорила с порога: «Мам, я умираю».
– Ты когда в отпуске последний раз была? – спросила я.
– Была. В восемьдесят четвёртом. В Ейске.
– Это не отпуск, это ты с автобуса море видела.
– Ну так видела же.
Я поставила чайник. На подоконнике у неё стояла банка солёных огурцов – та самая, трёхлитровая, которую она каждый год закатывает «на всякий случай» и не открывает до Нового года.
– Там кормят четыре раза, – сказала я. – И процедуры. Ванны какие-то, массаж.
– Массаж, – повторила мама таким голосом, будто я предложила ей полететь на Луну. – А купальник?
– Купим.
– В моём возрасте купальник – это уже неприлично.
– Мам, тебе шестьдесят четыре, а не сто четыре.
– Вот именно. – Она подумала. – А ласты нужны?
Я поперхнулась чаем. Она сидела совершенно серьёзная, с бланком в руке, и ждала ответа.
– Ласты не нужны.
– А то я видела, по телевизору все в ластах.
Она ещё минут десять читала путёвку – там читать-то нечего, полторы строчки, – потом положила её на холодильник, под магнит с котом. И потянулась к телефону.
– Лильке похвастаюсь.
– Мам. Не надо.
– Почему это не надо? Пусть порадуется за мать.
Она набрала номер раньше, чем я успела отобрать трубку.
Лиля порадовалась. Через час она перезвонила мне.
– Инн, привет. Слушай, это гениально просто. – Голос у неё был бодрый, деловой. – Я вот думаю: Тимошке же тоже море полезно, он у нас всю зиму кашлял. Ты же помнишь, как он кашлял?
– Помню.
– Ну вот. И бабушке веселее будет. Ей одной там что делать? Она же с ума сойдёт от скуки.
– Она поедет отдыхать.
– Так а я про что? Тимоша – это разве работа? Он тихий. Он под боком в песке сидит и всё.
Я стояла у окна и смотрела, как соседский мужик третий час моет одну и ту же машину.
– Лиль. Путёвка одна. Я покупала её маме. Не нам, не тебе и не Тимоше.
Трубка помолчала.
– То есть ты моего ребёнка к морю не пустишь.
– Я никого никуда не пускаю и не запрещаю. Я купила один билет и одно место в номере.
– Ага. Ясно. – Она уже не была бодрой. – Приеду в субботу, поговорим нормально. А то по телефону ты какая-то…
Она не договорила, какая я, и положила трубку.
В субботу Лиля приехала в десять утра. С Тимошей, с сумкой и с распечаткой.
Распечатку она положила на стол первой – раньше, чем сняла босоножки.
– Вот. Я нашла. У них есть дополнительное место в двухместном, с питанием. – Она ткнула пальцем в строчку. – Сорок тысяч за восемнадцать дней. Добавь сорок тысяч, для тебя же это копейки.
– Сорок тысяч – это не копейки.
– Ты семьдесят четыре отдала за одного человека! – Лиля всплеснула руками. – Семьдесят четыре! За эти деньги мы с Костей…
Она осеклась.
– Что вы с Костей?
– Ничего. Мы никуда, у нас ремонт. – Она села и придвинула распечатку ко мне. – Я к тому, что ты уже потратилась. Это же родная сестра просит.
Из комнаты донёсся грохот.
– Он у меня совсем не хлопотный, – сказала Лиля, не оборачиваясь.
Мой муж пришёл на кухню за чаем в самый удачный момент. Вадим вообще всегда приходит в удачный момент – когда пахнет едой или скандалом.
– А что случилось-то? – спросил он, доставая из шкафа кружку.
– Инна не хочет ребёнка к морю везти.
– Я не везу. Едет мама. Одна.
Вадим сел, придвинул сахарницу и произнёс то, что он произносит всегда, с интонацией человека, открывающего людям глаза:
– Так это же сестра. Мать одна, и сестра одна. Потом жалеть будешь.
– Вот! – Лиля даже подпрыгнула. – Вадим, спасибо. Хоть один нормальный человек.
Нормальный человек седьмой год ест мамины пироги с капустой по четвергам. Мама приезжает к нам мыть окна два раза в год, весной и осенью, потому что «вы же всё равно не помоете как надо». Рубашки его она тоже гладит – заодно, пока мы на работе.
– Я не сказала «нет», – сказала я. – Я сказала: я не буду за это платить.
– То есть ты подумаешь? – тут же уцепилась Лиля.
Вот здесь я и ошиблась. Я устала от них двоих и сказала:
– Я подумаю.
Лиля уехала счастливая. В понедельник мама позвонила мне на работу.
– Инночка. – Голос у неё был виноватый. – Ты только не ругайся. Тимошка вчера у меня спрашивает: баб, а мы с тобой в поезде на верхней полке поедем или на нижней?
Я отложила ручку.
– Ему уже сказали.
– Сказали, – вздохнула мама. – Он всю неделю рисует чаек. Инн, ну как я ему теперь в глаза…
– Никак. Это не ты ему обещала.
– А какая разница, кто обещал, – сказала мама. – Плакать-то он будет мне.
Я положила трубку и минут пять сидела, глядя в монитор. Потом набрала санаторий.
Женщина на том конце была терпеливая. Да, детское место есть. Да, с шести лет, с питанием. Да, если бабушка оформляет на себя ответственность – нужно письменное согласие родителей, заверенное. Нет, сопровождающий взрослый на ребёнка отдельно не выделяется, бабушка отвечает за него сама. Круглосуточно.
– Круглосуточно, – повторила я.
– Ну а как же, – сказала женщина. – Это же ребёнок.
Восемнадцать дней с шестилетним у воды – это чей отдых получается?
Вечером я позвонила Лиле.
– Я не буду доплачивать за Тимошу.
– Почему?
– Потому что я покупала маме восемнадцать дней без вас. Это и был подарок. Весь подарок целиком, Лиль. Если я доплачу, я куплю ей восемнадцать дней работы, только с морем за окном.
– Какой работы?! Он же не грудной!
– Он шестилетний. Который лезет в воду.
– С ним бабушка будет!
– Вот именно, – сказала я. – Бабушка. Круглосуточно.
Лиля заговорила без остановки, и в этом потоке было всё сразу: что я за всю жизнь ни разу никому не помогла, что у меня нет детей и мне не понять, что мама сама хочет с внуком, что она, Лиля, вообще-то одна тянет, а Костя приходит в восемь.
– У меня отпуск с двенадцатого, – сказала она под конец. – Я специально под мамины даты подгадала. Чтобы всё сошлось.
– Что сошлось?
– Всё, – сказала Лиля. – Всё сошлось.
В среду она привезла Тимошу к маме в семь утра. С рюкзаком, с панамкой и с большим пакетом, в котором лежали его футболки.
Я узнала об этом в обед, когда мама написала: «Не ругайся».
Я приехала после работы. Тимоша сидел на кухне и ел блины. Мама стояла у плиты в фартуке, и вид у неё был такой, будто её застали за чем-то стыдным.
– Лиля просто оставила вещи, – сказала она. – Чтобы не возить туда-сюда.
– До поезда ещё две недели.
– Ну вот пусть и лежат.
Тимоша повернулся ко мне, весь в сметане:
– Теть Инн, а мы с бабой на поезде поедем. А мама с папой на самолёте полетят.
На кухне стало очень тихо. Мама повернулась от плиты, не выпуская лопатку.
– Куда полетят? – спросила она.
– В Турцию, – сказал Тимоша и потянулся за следующим блином. – Папа сказал, там горка прямо из бассейна.
Я вышла в коридор и набрала сестру.
– У вас путёвка в Турцию?
Пауза была длинной. Достаточно длинной, чтобы я всё поняла ещё до ответа.
– Инна, не начинай.
– На какие числа?
– С четырнадцатого по двадцать восьмое, – сказала Лиля. – Мы её в марте брали, по акции. Невозвратная.
Мамин поезд уходил двенадцатого июля.
– Значит, когда ты говорила «подгадала под мамины даты», ты имела в виду не мамины даты.
– Я имела в виду, что всё складывалось удачно! – Голос у неё поднялся. – Мама всё равно едет, ребёнок всё равно с ней, море всё равно одно и то же! Что в этом такого?!
– То, что ты не маме помогала, – сказала я. – Ты искала няню на две недели. С проживанием.
– Ну знаешь!
– И дешевле, чем няня. И платить за неё должна я.
Она бросила трубку.
Я вернулась на кухню. Мама стояла всё так же, с лопаткой в руке, и смотрела в окно.
– Мам.
– Я слышала.
– Ты знала?
– Нет. – Она положила лопатку на плиту. – Я думала, она правда на работе. Она же всё время на работе.
Тимоша доел третий блин и пошёл искать пульт.
– Инн, – сказала мама тихо. – А может, и ничего? Ну съездим. Он же море не видел.
– Ты тоже не видела.
– Так я-то старая уже.
Вот тут у меня внутри что-то и щёлкнуло – не с грохотом, а сухо, как выключатель в подъезде.
– Мам, слушай меня внимательно. Ты не поедешь с ним. Ты поедешь одна. И если ты возьмёшь его, я сдам путёвку и заберу деньги. Я это сделаю.
Она посмотрела на меня. Долго.
– Ты на меня кричишь.
– Я не кричу. Я первый раз за шесть лет говорю вслух то, что надо было сказать ещё тогда.
В коридоре включился мультик – Тимоша нашёл пульт.
Двенадцатое июля было в субботу. Поезд уходил вечером, а чемодан мама начала собирать в понедельник.
Когда я приехала во вторник вечером, чемодан уже стоял посреди комнаты, раскрытый, и в нём лежал утюг.
– Мам.
– Что?
– Утюг.
– А вдруг там утюга нет.
– Там есть утюг.
– Ты откуда знаешь? Ты там была? – Мама забрала у меня утюг и положила обратно, на самое дно. – И кипятильник положу. Кипятильник места не занимает.
Дальше в чемодане обнаружились: грелка, две наволочки «свои, привычные», пачка гречки, эмалированная кружка и трёхлитровая банка огурцов с подоконника.
Я достала банку и поставила на стол.
– Мам. Это восемнадцать дней в санатории с четырёхразовым питанием.
– А вдруг невкусно кормят.
– Тогда ты будешь есть огурцы. Восемнадцать дней.
– Не язви. – Мама сложила руки на груди. – Огурцы я соседке по столу отдам. Знакомиться же надо с чего-то.
Против этого возразить было нечего.
Потом она решила взвесить чемодан. Встала на напольные весы в коридоре, взяла чемодан на руки, посмотрела вниз – и сказала, что весы врут, потому что она столько не весит.
– Мам, ты вычти себя.
– А. Точно.
Она вычла себя. Получилось двадцать два килограмма.
– Нормально, – сказала мама. – Я ж не на самолёте.
Купальник мы купили в четверг, на рынке. Синий, с юбочкой. Она примеряла его в кабинке минут пятнадцать, а потом выглянула из-за шторки и сказала страшным шёпотом:
– Инна. Я в нём как пельмень.
– Ты в нём как женщина на отдыхе.
– Женщина на отдыхе, – повторила она, посмотрела на себя ещё раз и вдруг засмеялась. Она смеялась секунд десять, стоя за шторкой, и я эти десять секунд, наверное, буду помнить дольше, чем весь остальной июнь.
А в пятницу вечером я нашла в чемодане детскую панамку.
Маленькую, с завязками, с выгоревшим козырьком. Она лежала между наволочками, аккуратно свёрнутая, и мама не могла положить её случайно.
Я вынула панамку и положила на стол.
Мама молчала.
– Когда? – спросила я.
– Лиля звонила в четверг, – сказала мама. – Говорит: мам, ну он же уже вещи собрал.
Суббота началась со звонка в дверь. Половина шестого вечера, такси я вызвала на шесть; мы с Вадимом приехали к маме в пять – донести чемодан.
Лиля стояла на площадке с Тимошей, его рюкзаком и чемоданом на колёсиках. За её спиной на лестнице курила у окна соседка Раиса Павловна, которая всегда стоит там, где интересно.
– Мы попрощаться, – сказала Лиля и, не разуваясь, зашла в квартиру. – Мам, у него тут всё: футболки, сандалии, лекарства от горла. Я записку написала, что когда давать.
Мама стояла в коридоре в новом платье, с сумочкой через плечо, и смотрела то на Лилю, то на меня.
– Лиль, – сказала я. – Мы вызвали такси на одного человека.
– Ну так на вокзал же всё равно ехать! – весело сказала сестра и стала расстёгивать Тимошин рюкзак, будто в нём было что-то, что надо срочно показать. – Мам, я тебе термос положила.
Я взяла со стула детскую панамку и протянула ей.
– Забери.
Лиля выпрямилась.
– Что?
– Панамку забери. И чемодан. Мама едет одна.
– При ребёнке? – Сестра сказала это шёпотом, но таким, который слышно на два этажа. – Ты серьёзно будешь при ребёнке?
– Я серьёзно говорю: возьми вещи и иди домой.
– Инна, у нас самолёт в понедельник!
– Я знаю.
– И что нам делать?!
– Не знаю, – сказала я. – Вы взрослые люди. У Тимоши есть отец, есть вторая бабушка, есть ты. Разберётесь.
Тимоша стоял между нами и смотрел на свои сандалии.
Вадим появился в дверях кухни с кружкой в руке.
– Инн, ну а может, пацан у нас поживёт? – сказал он. – Две недели. Чего такого-то, комната есть.
И вот тут все посмотрели на меня. Лиля – с надеждой. Мама – с надеждой. Даже Раиса Павловна на площадке перестала стряхивать пепел.
Сказать «да» было легче всего. Что мне стоило?
Комната у нас есть. И две недели я бы выдержала. Не в этом дело.
– Нет, – сказала я.
– Почему?! – крикнула Лиля.
– Потому что тогда ничего не изменится, – сказала я. – И потому что я устала быть тем, кто всегда есть.
Панамку Лиля так и не взяла. Я сунула её в карман, взяла мамин чемодан и вынесла его на площадку.
Такси уже стояло у подъезда. Мама шла к машине быстро, не оглядываясь, и села на заднее сиденье сама, раньше, чем я успела открыть ей дверь. Лиля кричала сверху, с площадки, что я бессердечная, что я всю жизнь всех под себя гну, что мама старая и ей нужен внук, а не какая-то Анапа.
Машина тронулась.
Я осталась во дворе одна. Я села на лавку и минуты три просто сидела. В кармане у меня лежала эта панамка, никому не отданная. Впервые за долгое время я ничего никому не была должна прямо сейчас, и от этого было почти неловко.
Потом я встала и пошла наверх.
Мама вернулась тридцать первого июля, загорелая до черноты на руках и бледная выше локтя.
Она привезла мне серый плоский камень с дыркой посередине и сказала, что такие приносят счастье, а ещё сказала, что в столовой на её месте сидела женщина из Воронежа, Люба, и что огурцы они съели на третий день, все втроём, потому что к ним ещё подсела Галина из Курска.
Про Лилю она не сказала ничего.
Лиля с Костей улетели в понедельник, как и собирались. Тимошу взяла Костина мать – на все две недели, к себе на дачу, и, судя по фотографиям, он там был абсолютно счастлив: пруд, коза, велосипед. Мама потом рассказала: с Костиной мамой никто не обсуждал ни доплату, ни круглосуточную ответственность. Ей просто позвонили в воскресенье вечером.
Сестра мне не звонит. Второй месяц. Маме звонит – по субботам, коротко, и разговор всегда заканчивается одинаково: «Ну ладно, мам, у нас дела».
Первого сентября Тимоша идёт в первый класс. Мама уже спрашивала меня, во сколько у первоклашек заканчиваются уроки и далеко ли от школы до её дома.
Вадим в воскресенье заглянул в холодильник и сказал, что надо бы позвать тёщу в четверг, а то пироги кончились.
Камень с дыркой стоит у мамы на подоконнике, на том месте, где всю зиму стояла банка. Я его не трогаю.
Муж пошёл выносить мусор и пропал на два года. А потом вернулся как ни в чём ни бывало