— Марина, ты опять гречку вниз переставила? — Зоя Ильинична стояла посреди кухни с банкой в руках. — Я её наверх определила, а ты обратно. Это всё равно что поезд на чужой путь загнать.
— Зоя Ильинична, я до верхней полки только со стула достаю, — Марина забрала банку и поставила на привычное место. — А в семь утра мне по стульям лазить некогда. У меня Денис в школу, Варя на руках и смена в девять.
— Раньше вставай, — невозмутимо посоветовала свекровь.
Свекровь жила у них шестую неделю. Приехала из Карасука в конце августа, по Костиным словам, «на месячишко, подлечиться и с внуками повозиться». Что именно она собиралась лечить, никто толком не понял: Зоя Ильинична отмахивалась и говорила, что в её годы лечить можно всё подряд, было бы где. Месячишко давно закончился, а свекровь за это время успела переделать в квартире всё, до чего смогла дотянуться.
Дотягивалась она, как выяснилось, высоко. Крупы, соль, сахар и даже Варины баночки с пюре переехали на верхние полки, и каждая банка получила наклейку из малярного скотча, на которой печатными буквами было выведено «ГРЕЧА», «РИС», «СОДА НЕ ПУТАТЬ С САХАРОМ». Скотч, судя по всему, был из Костиного ящика с инструментами, но Костя делал вид, что ничего не заметил.
— Я тридцать пять лет дежурной по станции отработала, — объясняла свекровь. — У нас на вокзале всё было подписано, иначе человек сядет не в тот поезд и уедет в Казахстан.
— Так у нас с кухни никто не уезжает, — не понимала Марина.
— А ты вчера соль полчаса искала, — напоминала Зоя Ильинична. — Вот и учи, где теперь что стоит.
С детьми было ещё интереснее. Денису Марина каждое утро собирала в школу контейнер с нарезанным яблоком, сыром и хлебцами, а вечером вытаскивала из рюкзака совсем другое.
— Мам, бабушка сказала, что яблоки — это не еда, а баловство, — докладывал первоклассник, выкладывая на стол смятую фольгу. — Она мне котлету положила и два яйца. Котлету я съел, а яйца Тимуру отдал, он их любит. А то у меня от них весь урок портфель пахнет.
— А сыр где?
— Бабушка сказала, что сыр дорогой и его надо к празднику беречь.
— К какому празднику?
— Она не сказала, — честно развёл руками Денис.
Варе было год и два месяца, она только начала ходить вдоль дивана и пробовала на зуб всё, что попадалось под руку. Марина кормила её по таблице прикорма, которую сама составила и повесила на холодильник, а свекровь сняла таблицу на второй же день и убрала в ящик со скатертями.
— Из баночек только в больнице едят, — отрезала она, когда Марина потребовала вернуть листок на место. — Я ей супчик на курином бульоне сварила, с вермишелькой. Ты посмотри, как уплетает.
Варя и правда уплетала за обе щёки, и почему-то именно это раздражало Марину сильнее всего.
Но больше всего войны было из-за дверей. Варина кроватка стояла в спальне у Марины с Костей, и каждый вечер Марина плотно закрывала дверь, чтобы свет из коридора не будил дочь. А к ночи дверь оказывалась открытой, в коридоре горел ночник, и в три часа Варя просыпалась и требовала маму.
— Зоя Ильинична, вы опять нашу дверь открыли? — спрашивала утром невыспавшаяся Марина.
— Душно у вас, воздух стоит, — не сдавалась свекровь. — Ребёнку дышать надо. И мою дверь не трогай, я её полотенцем подпёрла не для красоты.
Свою дверь свекровь действительно подпирала свёрнутым банным полотенцем, так что та не закрывалась ни днём, ни ночью. Проходя мимо, Марина видела, что Зоя Ильинична спит почти сидя, на трёх подушках. Одну, пуховую, она привезла из Карасука, а две выпросила у Марины в первый же вечер, потому что «у вас подушки плоские, как блины, на таких только покойники лежат». Свои тапочки свекровь оставила у порога и с тех пор шаркала по ламинату в Костиных, сорок третьего размера.
— Ей так удобнее, — пожимал плечами Костя, который теперь ходил по дому в носках.
Костя вообще всё время пожимал плечами. Он работал электромехаником по лифтам, обслуживал половину Калининского района, приходил домой поздно и уставший, ел, что дадут, и в женские дела не лез. Когда в сентябре в их подъезде на два дня отключили лифт, он узнал об этом, как и все соседи, из объявления на первом этаже. Зоя Ильинична в тот день ушла в магазин через дорогу за молоком и вернулась через полтора часа.
— Где вы были? Варя вся изоралась, я на работу опаздываю, — встретила её в дверях Марина.
— С соседкой на пятом заговорилась, — махнула рукой свекровь и ушла к себе прямо в сапогах. — Хорошая женщина, Нина Петровна, тоже, оказывается, из района.
Марина тогда только фыркнула ей вслед. Шесть недель она жила так, будто к ней в дом заселилась ревизия, и считала дни. В телефоне у неё была заметка, которую она никому не показывала, и называлась эта заметка коротко: «До Карасука». Сначала там стояло тридцать, потом ноль, а потом пошли минусы, потому что свекровь собирать вещи не торопилась.
В субботу за завтраком Зоя Ильинична дождалась, пока Костя нальёт себе кофе, и положила ладонь на стол.
— Значит, так. Я тут подумала и решила, — объявила она тем голосом, каким, наверное, тридцать пять лет объявляла задержку поездов. — Прописывайте меня, иначе я вам никто и не мать вам.
Костя поставил чашку и почему-то посмотрел на жену, будто это она всё придумала.
— Мам, ты чего с утра пораньше?
— Не с утра, а давно пора было, — отрезала свекровь. — Я человек немолодой, мне в городе без прописки никак. Тома бы меня прописала, между прочим. Это вообще её квартира.
— Была её, — тихо поправила Марина. — Тамара Ильинична подарила квартиру Косте.
— Вот именно, что Косте, — свекровь даже головы в её сторону не повернула. — Сыну моему. Не тебе.
Марина и сама прекрасно это знала. Тётя Тамара, старшая сестра свекрови, своих детей не нажила и оформила дарственную на племянника за три года до их с Костей свадьбы. Квартира была Костиной добрачной, никаких споров вокруг неё никогда не возникало, и Марина за девять лет ни разу не задумывалась, что юридически она в этих трёх комнатах просто гостья. Она клеила здесь обои, выбирала кухонный гарнитур, приносила из роддома сначала Дениса, потом Варю. А теперь вдруг вспомнила, чья это квартира, потому что свекровь сказала это вслух.
— Зоя Ильинична, а зачем вам прописка? — Марина старалась говорить спокойно. — У вас дом в Карасуке, огород, Найда.
Найдой звали дворнягу с рваным ухом, которую свекровь когда-то подобрала щенком у вокзала и которую теперь кормила соседка Римма. Каждый вечер Зоя Ильинична звонила Римме по громкой связи и подробно выясняла, ела ли собака и не скулит ли по ночам.
— Затем, — отрезала свекровь. — Захотела и всё. Дом никуда не денется. А я тут нужна, у вас дети без присмотра растут.
— Без присмотра? — не поверила своим ушам Марина. — Денис на продлёнке, с Варей в мои смены няня сидит, я после работы сразу домой.
— Вот, няня, — с удовольствием подхватила свекровь. — Чужая тётка за деньги. А родная бабушка без угла сидит. В общем, я всё сказала. Пропишете — буду знать, что у меня есть семья. Нет — соберусь и уеду, и больше вы меня тут не увидите.
На секунду Марина даже подумала, что второй вариант её вполне устраивает, и тут же сама на себя рассердилась.
— Мне на вызов, на Родниках лифт с людьми встал, — Костя поднялся из-за стола, так и не допив кофе. — Вечером поговорим.
Вечером он поговорил так, как умел.
— Ну пропиши, что тебе, жалко? — сказал он, укладываясь и отворачиваясь к стене. — Пусть живёт спокойно.
— Костя, я её не могу прописать, даже если захочу, — напомнила Марина. — Квартира твоя, заявление подаёшь ты. Я тут вообще никто, мама твоя сегодня очень доходчиво это объяснила.
— Ну вот и не переживай тогда.
— Ты понимаешь, что прописка — это не на месяц? Это значит, что она отсюда никогда не уедет. Выписывать собственную мать ты потом не станешь, и я до пенсии буду «ГРЕЧУ» с верхней полки снимать.
— Марин, я между вами как в лифте между этажами застрял, — пробормотал Костя уже в подушку. — Сами разбирайтесь, вы же взрослые женщины.
Марина долго лежала без сна. Слышала, как в коридоре шаркают по ламинату Костины тапки, как тихо открывается дверь в спальню и на пол ложится полоска света. Впервые за девять лет она чувствовала себя в собственном доме одна против двоих.
В юности Марина занималась спортивным ориентированием, бегала по Бердскому бору с картой и компасом и с тех пор была уверена, что из любой чащи можно выйти, если разбить дорогу на контрольные пункты. На работе это правило тоже не подводило. Старшая медсестра частной стоматологии на Красном проспекте держала в голове графики стерилизации, заказы расходников и настроение трёх врачей, и всё у неё было расписано и подписано.
В понедельник она принесла домой чёрный маркер, которым в клинике подписывали пакеты для автоклава, и приклеила изнутри на дверцу шкафа в прихожей лист с заголовком «Регламент пребывания». Ниже ровным почерком шли пункты: кухня и расстановка продуктов остаются за Мариной, дети едят то, что назначила мама, дверь в спальню после десяти вечера закрыта, чужие вещи без спроса не перекладываются, а о прописке говорим только при Косте.
— Ты как у себя в клинике, — хмыкнул Костя, прочитав. — Ещё бахилы на входе выдавай.
— Надо будет, выдам, — пообещала Марина.
Свекровь прочитала листок молча, поджала губы и ушла к себе. Марина весь вечер ждала скандала, не дождалась и решила, что маркер победил.
Утром она открыла шкаф за пальто и так и застыла. Под её аккуратными строчками появились новые, выведенные тем же маркером, огромными печатными буквами и с таким нажимом, каким, наверное, когда-то писали объявления на вокзальной доске.
«ПУНКТ 6. ДЕНИС ДОЛЖЕН ЕСТЬ КАШУ ПЕРЕД ШКОЛОЙ А НЕ ХЛОПЬЯ ИЗ КАРОБКИ, ТАМ ОДИН КРАХМАЛ». Седьмой пункт был короче всех: «МОЮ ДВЕРЬ НЕ ЗАКРЫВАТЬ НИКОГДА». Восьмой касался лично Марины: «НЕВЕСТКЕ ЛОЖИТСЯ ДО 12 А НЕ СИДЕТЬ В ТЕЛЕФОНЕ. ЛИЦО СЕРОЕ, НА РАБОТЕ УСТАНЕШ». Девятый был про Костю: «КОСТЕ БРАТЬ НА РАБОТУ ТЕРМАС С ЕДОЙ А НЕ ШАУРМУ ВСУХОМЯТКУ». А десятый оказался совсем вокзальным: «ОТПРАВЛЕНИЕ ДЕНИСА В ШКОЛУ 7:35. ОПОЗДАНИЕ НЕ ДОПУСКАЕТСЯ».
Марина засмеялась прямо в прихожей, в одном сапоге, и смеялась, пока не перечитала восьмой пункт. Про то, что она до часу ночи сидит в телефоне под одеялом, не знал даже Костя. А свекровь, выходит, видела свет через открытую дверь и сделала выводы.
— Мам, а ты знаешь, как «термос» пишется? — поинтересовался Костя, обнаружив свой пункт.
— Я знаю, от чего потом изжога до утра, — огрызнулась с кухни свекровь. — А как пишется, у Дениса спроси, он у нас в школу ходит.
Денис потребовал себе отдельный пункт и вывел внизу кривыми буквами «ХАЧУ ХЛОПЯ», а рядом нарисовал что-то круглое на ножках, по его словам, хлопья, которые убегают от бабушки. Марина под восьмым пунктом приписала «Принято к сведению», а наутро ниже стояло: «НЕ К СВЕДЕНИЮ А К ИСПОЛНЕНИЮ».
— Вам осталось только протокол разногласий составить и печать поставить, — заметил Костя и уехал на вызов.
Листок разрастался всю неделю. Свекровь вписала «ВАРЕ НОСКИ НАДЕВАТЬ, ПОЛ ХОЛОДНЫЙ», потом «ПЛИТУ ПРОТИРАТЬ СРАЗУ А НЕ НА ЗАВТРА», и Марина поймала себя на том, что каждое утро первым делом открывает шкаф узнать новости. Это было ужасно смешно и почему-то ужасно трогательно. Только в одиннадцатом пункте упрямо стояло «ПРО ПРОПИСКУ ГОВОРЮ КОГДА ХОЧУ». Марина его зачёркивала, а он появлялся снова, ещё крупнее.
— Мам, а бабушка сказала, что ей надо успеть научить меня есть кашу, — сообщил как-то за ужином Денис, болтая ногами. — А то она, может, скоро помрёт, и я вырасту на одних хлопьях.
Марина отложила ложку и до конца ужина больше не сказала ни слова.
— Она уже ребёнку рассказывает, что помирает, — возмущалась она потом в спальне. — Чтобы ты её поскорее прописал.
— Мама с моего пятого класса помирает, — зевнул Костя. — То давление, то колет где-то. Не бери в голову.
Через неделю, в Маринин выходной, свекровь заперлась в ванной мыть голову, а Варя, держась за стенку, добралась до вешалки и с победным визгом стянула на пол свекровину сумку. По ламинату разъехалось всё содержимое. Марина собирала вещи, не глядя: кошелёк, очки в футляре, расчёску, Варину соску, которую искали с воскресенья. Потом в руке у неё оказалась наполовину пустая упаковка маленьких белых таблеток. Двенадцать лет в медицине, и она прекрасно знала, какие таблетки кладут под язык, когда в груди давит так, что ни вдохнуть, ни выдохнуть.
Под кошельком лежали сложенные вчетверо бумаги. Сверху был чек из терминала поликлиники от второго сентября: «Запись к врачу-кардиологу невозможна. Пациент не прикреплён к медицинской организации». Под ним листок из блокнота в клеточку, где чужим круглым почерком было написано: «Без прописки не примут, ищите знакомых». Ниже кто-то записал номер телефона и тут же его зачеркнул. Последней лежала августовская выписка из районной больницы Карасука с приколотой лентой кардиограммы, где участковый врач размашисто написал про консультацию кардиолога в городе и дважды подчеркнул слово «срочно».
Марина так и села на пол рядом с Варей. Она вдруг вспомнила три подушки, на которых свекровь спала почти сидя, потому что лёжа ей не хватало воздуха. Вспомнила Костины тапки сорок третьего размера, потому что в свои к вечеру не влезали отёкшие ноги. Вспомнила полтора часа без лифта и Нину Петровну с пятого этажа, которой на свете не было, потому что на пятом жили студенты с хаски. А ещё банки на верхних полках, подпёртую полотенцем дверь и бабушкино «может, скоро помрёт».
Каждый день Марина мерила давление пациентам перед анестезией и по одному дыханию в кресле понимала, кому надо дать посидеть десять минут, прежде чем звать врача. А тут почти два месяца прожила рядом с человеком, который задыхался на лестнице, и воевала с ним из-за гречки. Она сфотографировала бумаги на телефон, потом открыла заметку «До Карасука», где стояло минус восемнадцать, и удалила её.
Свекровь вышла из ванной с полотенцем на голове и остановилась.
— Ты в мою сумку полезла? — голос у неё стал такой, каким по громкой связи объявляют отправление.
— Варя полезла, а я собирала, — Марина протянула ей бумаги. — Зоя Ильинична, почему вы молчали?
— А чего говорить-то? — свекровь запихнула листки обратно, не складывая. — Сказали, без прописки не примут, вот я и прошу прописку. По-нормальному прошу.
— По-нормальному, — повторила Марина. — «Иначе я вам не мать».
— А как с вами ещё? Костя мне «угу» да «потом», ты на меня как на ревизора смотришь. Я бы ещё недельку подождала и сама уехала, там хоть Найда.
— Завтра в восемь будьте готовы. Паспорт, полис, СНИЛС.
— Это куда ещё?
— Прописываться, — ответила Марина. — Только не в квартиру, а в поликлинику.
— Не пойду, — свекровь прижала сумку к себе. — Мне там при всей очереди сказали, что я тут никто. Хватит с меня одного раза.
— Пойдёте. Со мной. Я, между прочим, тоже из медицины.
— Ты из зубной, — фыркнула свекровь, но спорить больше не стала.
Вечером Марина позвонила Оле Шиловой, с которой вместе училась в медколледже. Оля работала старшей медсестрой как раз в той поликлинике и ответила спокойно, как отвечают люди, которые слышат такое каждую неделю:
— Прикрепляем по полису и заявлению, по месту, где человек фактически живёт, прописка тут вообще ни при чём. В сентябре у нас в регистратуре новенькая сидела, многих бабушек так развернула. Приводи к восьми, я терапевта предупрежу.
Потом Марина набрала главного врача своей клиники.
— Эдуард Валерьевич, мне завтра нужно до обеда, по семейным обстоятельствам.
— Ты у меня за пять лет ни разу не отпрашивалась, — удивился он. — Иди, конечно. Только покажи Свете, где лежат пакеты для автоклава, а то в прошлый раз она нашла их только к вечеру.
Костя пришёл поздно и долго листал фотографии в Маринином телефоне туда и обратно, будто на следующей могло оказаться что-то другое.
— Я по всему району лифты чиню, — сказал он наконец. — А что мать по нашей лестнице полтора часа ползла, не заметил.
— Я тоже не заметила, — ответила Марина. — А я медсестра.
Утром Марина разбила поход на контрольные пункты, как когда-то на соревнованиях: регистратура, терапевт, кардиолог. Свекровь шла медленно, в сапогах, застёгнутых только до середины, и Марина теперь понимала почему. В поликлинике Зоя Ильинична обошла терминал стороной, как старого врага.
В регистратуре всё заняло десять минут.
— И всё? — не поверила свекровь. — А прописка?
— А прописка нам зачем? — удивилась девушка за стойкой. — У вас полис есть.
Свекровь оглянулась на Марину с таким видом, будто её два месяца продержали на запасном пути без объяснения причин. Оля спустилась к ним и между делом добавила:
— А для спокойствия сделайте ей временную регистрацию по месту пребывания. Собственник подаёт через Госуслуги, прав на квартиру она не даёт, и дом в районе за ней остаётся.
— Что ж вы с августа с этой бумагой ходите? — покачала головой терапевт, прочитав выписку.
— Я не ходила, я сидела, — честно ответила Зоя Ильинична. — Мне сказали, без прописки нельзя.
Врач выписала анализы и направление, а Оля нашла место к кардиологу на пятницу.
— И если прихватит, а под языком за пять минут не отпустит, сразу скорую, — добавила терапевт. — Без всяких прописок.
Домой Марина вызвала такси, хотя пешком было минут десять.
— Деньги-то зачем тратить? — заворчала свекровь.
— Затем, что вы с Ниной Петровной с пятого этажа в прошлый раз полтора часа беседовали.
— Нет у вас на пятом никакой Нины Петровны, — помолчав, призналась свекровь.
— Знаю. Там студенты с хаски живут.
— Хаски этот на меня так смотрел, пока я у них на ступеньке сидела, — вздохнула свекровь. — Как на родную.
Вечером Марина купила таблетницу на неделю и картонную папку на завязках, на которой тем же маркером вывела аккуратным почерком: «Ковалёва Зоя Ильинична. Анализы и назначения». Свекровь пощёлкала крышечками таблетницы и одобрила:
— Как расписание. Понедельник, вторник, утро, вечер. Это я понимаю.
В пятницу у кабинета кардиолога сидели человек пять, каждый со своей папкой. Зоя Ильинична держала свою на коленях и время от времени разглаживала её ладонью.
— Ты на меня из-за дверей злишься, я знаю, — вдруг сказала она, не поворачивая головы. — А я их не со зла открывала. Мне в закрытой комнате страшно. Дома у меня Найда во дворе, если что, лает так, что Римма через забор прибегает, уже два раза прибегала. А у вас прихватит за закрытой дверью, и никто до утра не услышит. Вот я и вашу открывала, чтобы мне Варю было слышно, а вам меня.
— А банки? — тихо спросила Марина.
— Нагнусь — в глазах темнеет, а за верхнюю полку хоть подержаться можно. И тапки Костины не от жадности, мои к вечеру не налезают. Я ж понимаю, что вам со мной тесно. Думала, пропишусь, подлечусь, Дениску кашу есть научу и уеду. А по-человечески сказать не умею. Мы на станции всю жизнь объявления писали, а не разговоры разговаривали.
— А ко мне почему не пришли? Я же медик.
— Ты в зубной работаешь, — свекровь достала из кармана платок. — Да и не любишь ты меня, чего уж там.
— Не люблю, — честно сказала Марина. — Но к врачу отвела бы в первый же день.
Свекровь впервые за весь разговор посмотрела на неё.
— Вот, — неожиданно улыбнулась она и высморкалась. — Хоть не врёшь. Это я уважаю.
— А написать на шкафу «мне страшно» вы не могли? — спросила Марина, потому что иначе разревелась бы прямо при всей очереди. — Маркер же у вас был.
— Ещё чего, — с достоинством ответила Зоя Ильинична. — Там пункты, а не жалобы.
Кардиолог полистал папку, послушал и сказал спокойно и буднично:
— Ничего непоправимого, но вовремя пришли. Ещё полгода по лестницам с сумками, и разговор был бы другой. Таблетки строго по часам, через месяц ко мне.
— По часам я умею, — заверила свекровь. — У меня расписание в крови.
Вечером свекровь достала из холодильника тот самый сыр, который берегла к празднику. Варе она отломила крошку, сначала глянув на Марину, и Марина кивнула. Денис спросил, какой сегодня праздник, и бабушка ответила, что её записали к врачу, а это поважнее Нового года.
Когда дети уснули, Марина позвала Костю на кухню.
— Регистрацию маме оформим, временную, как Оля советовала. Подашь сам, ты собственник.
— Ты же была против, — удивился Костя.
— Я была против, чтобы мне условия ставили. А к врачу человек должен попадать без всяких условий. Но правила в доме мои. Кухня моя, Варю кормлю я, дверь в спальню ночью закрыта. И скажешь это маме ты, а не я и не листок на шкафу. Я почти два месяца одна против вас двоих простояла, мне хватило.
— А если она обидится? — Костя крутил в пальцах маркер.
— Обидится. Она уже на всё обиделась, на хлопья, на таблицу прикорма и на меня лично. Переживёт, у неё теперь кардиолог есть.
Костя хмыкнул и пошёл к матери. Дверь у неё, как всегда, была подпёрта полотенцем, и Марина слышала каждое слово.
— Мам, давай так. Регистрацию я на этой неделе оформлю. Но кухня Маринина, банки я сейчас вниз переставлю, тебе тянуться всё равно нельзя. Варю кормит Марина, как считает нужным. Денису хлопья два раза в неделю, это я сам решил. А твою дверь никто закрывать не будет.
— Это она тебя научила? — подозрительно спросила свекровь.
— Нет, мам. Сам. Давно надо было.
Свекровь помолчала, и Марине было слышно только, как ворочается за стенкой Варя.
— Ну раз начальник смены сказал, — проворчала наконец Зоя Ильинична. — А если ночью прихватит, а у вас закрыто?
— Я тебе в коридоре ночник с датчиком поставлю, у самого пола. Пошла — загорелся, легла — погас. Варе светить не будет, а ты дорогу видишь. А если что, звони мне хоть из соседней комнаты. Я на вызовы среди ночи просыпаюсь, а на твой и подавно.
Костя молча снял банки с верхних полок и вернул «ГРЕЧУ» вниз. Наклейки он оставил, и Марина решила, что пусть будут, соль она теперь и правда находила с первого раза. Из ящика со скатертями Костя достал таблицу прикорма и прилепил обратно на холодильник.
Перед сном Марина открыла шкаф в прихожей и под пунктом «МОЮ ДВЕРЬ НЕ ЗАКРЫВАТЬ НИКОГДА» приписала своим ровным почерком: «Согласовано». За спиной зашаркали Костины тапки.
— Дай сюда, — свекровь забрала маркер и, подумав, вывела ниже: «ПУНКТ 12. КУХНЯ МАРИНИНА. ОБЖАЛОВАНИЮ НЕ ПОДЛИЖИТ».
— Ошибки есть? — спросила она, возвращая маркер.
— Одна, в «подлежит».
— Ну и пусть, — решила Зоя Ильинична. — Смысл-то понятный.
Она пошаркала к себе и оставила дверь открытой, только теперь ровно наполовину.
Гаденыш