Зоя Павловна сидела у Раисы Фёдоровны в сенях на лавке и держала на коленях электрический чайник. Шнур аккуратно намотан на ручку, обе ладони на боках.
Нина сначала решила, что чайник горячий и Зоя Павловна об него греется. Потрогала — холодный.
— Зоя Павловна… Вы откуда?
— Из дому. Да не из дому уже, — Зоя Павловна подвинулась, будто на лавке было тесно. — Ты не суетись. Я посижу, если Раиса не против.
— Как вы меня нашли-то?
— Ты ж на Новый год сама сказала: на Школьной, у Раисы Фёдоровны, дом с зелёной калиткой. Я записала. Я всё записываю.
— Раиса Фёдоровна против всего, — сказала Нина. — Ой, извините. Это я не про вас. Вы давно сидите?
— С обеда. Она звала в дом, я говорю: дождусь.
В сенях к концу сентября уже стыло, от пола тянуло холодом. Нина взяла Зою Павловну за руку. Пальцы сухие, ледяные.
— Что случилось-то?
— Продала я дом, Нинок. За три миллиона сто. А денег нет.
— Как — нет?
— Отдала. Молодому человеку из Центробанка. Он без шапки пришёл, я ещё сказала: застудишься. Ну какой из Центробанка… Курьер. — Она погладила чайник по боку. — А чайник я не отдала. Он в договоре не прописан. Там написано: дом, участок и неотделимые улучшения. А чайник отделимый. Я проверила.
Над лавкой на гвозде висела рабочая перчатка. Одна. Чья — Раиса Фёдоровна сама не помнила, но снимать не велела. Нина всякий раз задевала её плечом, задела и сейчас.
Раиса Фёдоровна вышла из дома, запахивая кофту.
— Нашлась хозяйка. Я ей говорю — в дом иди, а она сидит, как на вокзале. Нин, скажи сразу: она у тебя ночует?
— Ночует.
— Двое — это уже не одна. Две тысячи сверху. За свет.
— Извините, — сказала Нина.
— Ты за что извиняешься-то?
— Не знаю. На всякий случай.
— Вот и я не знаю, — Раиса Фёдоровна вздохнула и пошла обратно. — Печку я протопила. Пусть бабушка у стены ляжет, там теплее.
Семён пришёл в девятом часу, в дверях постоял, всё понял и ничего спрашивать не стал. Вытащил из-под кровати ватное одеяло, бросил на пол.
— Я тут. Мне нормально, я в лагере на полу спал.
— Сёма, это Зоя Павловна. Ты у неё родился. Ну, не у неё, а при ней. В её доме жили мы тогда, в смысле.
— Здравствуйте, — сказал Семён. — Мам, ты, по-моему, уже третий раз это объясняешь.
— Извини.
Зоя Павловна поставила чайник на стол, размотала шнур, воткнула в розетку. Постояла, приложив ладонь к боку. Потом повернулась к Нине и сказала то, чего Нина не слышала семнадцать лет:
— Ну. Чай ставь.
Февраль две тысячи восьмого был такой, что окна изнутри затягивало льдом. Костя ушёл в конце января. Забрал из шкатулки двадцать две тысячи, которые копили на коляску и кроватку, и оставил записку, что так будет лучше для всех.
Нина была на седьмом месяце. Работала на рынке у армянина, торговала обувью, без всякого оформления. С пятого месяца её вежливо попросили: беременная продавщица на морозе — это нехорошо, пусть отдохнёт. Никаких декретных ей не полагалось. Комнату она снимала у Зои Павловны за две с половиной тысячи. Зоя Павловна к тому времени давно была на пенсии — крановщицам уходили рано — и ещё подрабатывала вахтёром в заводском общежитии. В доме у неё было тепло, если топишь, и холод собачий, если нет.
Нина не топила. Дрова были хозяйские, а за январь она ещё не отдала. Сидела в пальто на кровати и считала: если не есть до конца месяца, может быть, хватит на комнату, а если есть — не хватит точно.
Зоя Павловна постучала один раз, вошла, не дожидаясь ответа, и потрогала печь.
— Ледяная. Ты чего?
— Зоя Павловна, я за январь…
— Чай ставь.
— Что?
— Чай, говорю, ставь. Я на сухую разговаривать не умею.
Нина поставила. Зоя Павловна села к столу и положила на клеёнку деньги. Просто положила, без конверта, сложенные пополам.
— Значит, так. Картошки в подполе на двоих хватит, на рынок не бегай, там сейчас дорого. Капусту тоже бери, я одна столько не съем. Вот тут тридцать тысяч. За комнату до лета не носи. Печку с утра буду топить я, ты со своим животом поленья не таскай. Хлеб, если черствеет, не выкидывай, на печку клади, будут сухари. Всё. Чай готов?
— Зоя Павловна, я не могу это взять.
— Можешь. Чашку держишь? Вот и деньги подержишь.
— Я верну.
— Вернёшь, — согласилась Зоя Павловна. — Мне много не надо.
И стала пить чай. Горячий, из блюдца, как пили на заводе в перерыв.
Вечером Нина достала тетрадь в клетку и записала на последней странице: «З. П. — 30 000. Комната февраль—июнь — 12 500. Итого 42 500». Подчеркнула дважды. Утром печь уже была горячая. Нина прислонилась к ней спиной и простояла так минут десять. Первый раз с января ей было тепло.
Сухари на печке сохли всю ту зиму. Зоя Павловна переворачивала их пальцами и не обжигалась.
Потом было всё как у людей. В апреле родился Семён. Летом вернулся Костя, и они переехали к его матери в двушку на Мира. Когда Сёме исполнилось полтора, Нина вышла на кабельный контролёром ОТК — Зоя Павловна позвонила кому надо, помогла устроиться. Через десять лет Костя ушёл опять, на этот раз без записки. Двушка осталась свекрови, она и была её. Нина с Семёном сняли комнату у Раисы Фёдоровны за семь тысяч.
Нина получала сорок три шестьсот. Каждый месяц по десять тысяч переводила на накопительный счёт — на Сёмину учёбу. Сёма хотел во Владимир, в ВлГУ. На бюджет, говорили, там проходят одни олимпиадники, так что копили на платное.
Долг Зое Павловне так и стоял в тетради. Сорок две пятьсот. Никто его не зачёркивал.
Звонили друг другу по праздникам: Новый год, Восьмое марта, день рождения Зои Павловны в августе. Каждый раз одинаково.
— С Новым годом, Зоя Павловна!
— И тебя. Семён как?
— Растёт. Одиннадцатый класс уже. Зоя Павловна, я всё хочу насчёт того…
— Мне много не надо. У вас там снег лёг?
— Лёг.
— И у нас лёг. Ну, с праздником.
И гудки. Нина потом ещё долго сидела с телефоном в руке.
Один раз, года три назад, она даже поехала. Сняла с карточки сорок две пятьсот, доехала до Зоиной улицы на заводской развозке, дошла до калитки. Постояла. Отдать сейчас сорок две пятьсот было всё равно что сказать «спасибо, до свидания». Это были не те деньги. Сёма, ему тогда было четырнадцать, посчитал ей на телефоне с инфляцией:
— Мам, это сейчас тысяч сто пятнадцать. Ну, сто двадцать.
— А если по совести, Сёма, — сказала тогда Нина, — то я не знаю сколько.
Ста двадцати у неё не было. Она развернулась и уехала. Деньги положила обратно на счёт.
А на Восьмое марта опять позвонила.
— Зоя Павловна, я всё хочу…
— Мне много не надо, Нинок. Ты мне лучше скажи — у вас оттаяло?
В отделе полиции было жарко. Батарею, видно, выкрутили до упора, следователь сидел с закатанными рукавами. Нина сняла куртку и держала её на коленях.
— Так, — сказал следователь. — Кудрина Зоя Павловна, заявление от восемнадцатого числа, мошенничество в особо крупном размере. А вы?
— Я с ней.
— Это я понимаю. Кем вы ей приходитесь?
— Я… жила у неё. Давно. Квартирантка. Бывшая.
— Для протокола — никто, — сказал следователь без грубости, устало. — Посторонний гражданин. Информацию по делу я вам давать не имею права.
— Извините.
— Да не за что. Вот если бы она вам доверенность дала…
— Даст, — сказала Зоя Павловна. Она сидела у батареи и держала на ней ладони, хотя на улице было плюс двенадцать. — Я ей и даю. Нинка, давай.
— Доверенность у нотариуса, — сказал следователь. — И скажу честно, чтобы потом не было. Банк перевёл ей деньги за дом на счёт, на другой день она сняла всё наличными в отделении и отдала курьеру. В тот же вечер деньги ушли дальше. Три миллиона сто — у нас не рекорд, такие заявления мы принимаем каждую неделю. Искать будем. Но вы особо не надейтесь.
— А дом? — спросила Нина.
— Дом — не к нам. Продан по договору, переход права зарегистрирован. Оспаривать сделку — это в суд, гражданский иск. И это от собственника. От неё.
— От меня, — согласилась Зоя Павловна. — Только я теперь не собственник. У меня собственность — чайник.
Следователь моргнул.
— Извините, она шутит, — сказала Нина.
— Я не шучу, — сказала Зоя Павловна.
Доверенность обошлась в две семьсот. Нотариус долго расспрашивала Зою Павловну, какое сегодня число и понимает ли она, что подписывает. Зоя Павловна ответила, что число двадцатое, а подписывает она, что Нинке можно за неё ходить по инстанциям. Нотариус подумала и заверила.
К дому Нина пошла одна. Калитка теперь запиралась на новую щеколду, изнутри. Нина постучала и сразу пожалела.
Открыл молодой мужчина в домашнем, с ребёнком на руках. Девочка была в колготках, без тапок, и он всё время прикрывал ей ступни ладонью.
— Вы насчёт Зои Павловны? — спросил он сразу. — Проходите в сени, в дом не зову, дочке спать пора. Я Артём. Лаптев.
В сенях было тепло. Раньше Зоя Павловна сени не топила, а теперь, видно, провели батарею.
— Я вас слушаю, — сказал Артём.
— Она не понимала, что делает, — сказала Нина. — Ей позвонили, сказали, что дом хотят переоформить мошенники и надо срочно продать, чтобы спасти. Ей семьдесят девять лет.
— Я знаю, сколько ей лет. В договоре дата рождения стоит. — Он переложил дочь на другую руку. — Послушайте. Я понимаю. Честно. Но что я должен был сделать? Я спрашивал: Зоя Павловна, вы точно хотите? Она говорит: точно, я к сестре переезжаю в Иваново. Справку из психдиспансера принесла, я сам её туда возил, восемьсот рублей эта справка. К нотариусу идти отказалась, сказала — дорого, а я не настаивал, по закону не обязательно. Расчёт через банк, через аккредитив, всё чисто. Банк дом проверял, прежде чем ипотеку дать.
— Сестры у неё нет.
— Я это теперь знаю. — Он помолчал. — Ипотека у меня на двадцать лет. Двадцать восемь тысяч в месяц. Дочке два года. Мы продали однушку в Александрове, чтобы сюда переехать. Жена печку топить научилась, первые две недели руки в ожогах ходила. Если суд скажет — я съеду, держаться не буду. Но мне-то деньги кто вернёт? Вы?
Нина открыла рот и закрыла.
— Но по-человечески же…
— По-человечески я вам сочувствую, — сказал Артём спокойно. — А по закону я добросовестный покупатель. И тоже, между прочим, потерпевший. Только ко мне никто с доверенностью не приходит.
— Извините, — сказала Нина.
— Да вы-то за что?
Девочка заворочалась, он прижал её ступни плотнее.
— Там её сухари остались, — сказал он вдруг. — На печке. Жене сказал — не трогать. Неудобно как-то выкидывать. Заберёте?
Он вынес полотняный мешочек, ещё тёплый с печки. Нина несла его до Раисы Фёдоровны в руках, в сумку не положила.
Вечером, пока Зоя Павловна дремала у стены, Нина полезла в карман её пальто за платком и нашла сложенную справку. «На учёте не состоит». Восемьсот рублей. Нина скомкала её и бросила в печь — печь была ещё не топлена, холодная. Постояла. Потом присела, вытащила справку обратно, разгладила на колене и вложила в тетрадь в клетку, на ту самую страницу.
Адвоката нашли через Раисину невестку. Звали его Олег Витальевич Бутаков, принимал он в бывшей парикмахерской на Ленина, и в кабинете было так холодно, что Нина не сняла куртку.
— Шанс есть, — сказал Бутаков, не поднимая головы от договора. — Статья сто семьдесят седьмая Гражданского кодекса: сделка, совершённая лицом, которое в момент совершения не могло понимать значения своих действий или руководить ими. Подаём иск от имени Зои Павловны, заявляем ходатайство о судебно-психиатрической экспертизе. Суд назначает, скорее всего, в областную психиатрическую больницу во Владимир. Эксперты по медицинским документам и беседе устанавливают её состояние на день сделки. Скажут, что не могла понимать, — сделку признают недействительной.
— А если скажут, что могла?
— Тогда вы заплатите за экспертизу, пошлину и мне, а дом останется у Лаптева.
— А сколько это всё… — Нина запнулась. — Извините. Сколько?
— Экспертиза комплексная, около пятидесяти тысяч, оплатить придётся нам, раз мы просим. Госпошлина с цены иска — сорок пять семьсот, пенсионеров от неё по таким искам не освобождают. Моя работа — сто тысяч за первую инстанцию. Плюс почта, дорога. Рассчитывайте на двести.
— А в рассрочку можно?
— Мою часть — половину сейчас, половину после решения. Экспертизу и пошлину — сразу, — сказал Бутаков. — И ещё. Племянник у неё есть?
— Есть.
— Объявится.
Геннадий Кудрин объявился в ноябре. Не позвонил — просто вошёл в сени, где Раиса Фёдоровна как раз мыла пол, и прошёл в сапогах по мокрому.
— Кудрин, — сказал он в комнате. — Племянник. Сын брата. Единственный кровный родственник, между прочим.
Семён поднял голову от учебника. Зоя Павловна сидела на кровати под ватным одеялом и не шевельнулась.
— Здравствуй, Гена, — сказала она.
— Здравствуй, тётя Зоя. Значит, так. Я всё узнал. Тётку я забираю. Место в интернате под Владимиром нашёл, два месяца ходил. Там уход, врачи, тепло. Пенсия пойдёт туда, семьдесят пять процентов, остальное ей на руки. Ей хватит. Ей много не надо.
Нину будто холодной ладонью по спине провели. Он сказал это Зоиными словами.
— А дом, — продолжал Геннадий, — если вы его отсудите, — это уже я буду решать. Я в суд подаю, чтобы её недееспособной признали. Опеку оформлю на себя. Всё по закону.
— Гена, — сказала Нина. — Она же не хочет в интернат.
— А тебя кто спрашивает? — Геннадий повернулся к ней. — Ты кто ей? Квартирантка? Я узнавал. Семнадцать лет носа не показывала. А как бабку обманули — прибежала. С доверенностью. Адвоката наняла. Ты за дом стараешься, я же не слепой. Дом три миллиона стоит, а ты в чужой комнате с парнем живёшь.
— Извините, — сказала Нина.
Семён отложил ручку.
— Мам. Ты зачем извиняешься?
Нина не ответила.
Зоя Павловна откинула одеяло и спустила ноги на пол. Пол был холодный, она поджала пальцы, но не встала.
— Гена, — сказала она. — Ты чайник видел?
— Какой чайник?
— Вон стоит. Он мой. Больше у меня ничего нет, остальное у Лаптевых. Вот его и забирай, если родственник. А меня не надо. Иди.
Геннадий постоял. Раиса Фёдоровна сказала из сеней:
— Сапоги-то на выходе вытри. Я мыла.
Он ушёл, не вытерев. Проходя через сени, задел плечом перчатку на гвозде.
На следующий день Бутаков сказал по телефону:
— Признание гражданина недееспособным — отдельное производство. Заявление в суд, прокурор, опека, своя экспертиза, и её участие обязательно. Одного желания племянника мало. Пусть подаёт, это его право. У нас своё дело.
Считать Нина села в воскресенье вечером. Открыла на телефоне банк. На накопительном счёте было сто семьдесят тысяч двести. Сёма со своей карты показал ещё сорок одну пятьсот: два лета на разгрузке в «Пятёрочке» и зимние выходные у Раисиного зятя в гараже. Всего двести одиннадцать семьсот.
Нужно было двести. Нина пересчитала на калькуляторе, закрыла, открыла, пересчитала снова.
Семён лежал на своём одеяле на полу.
— Мам, бери.
— Это на учёбу.
— Я на бюджет пройду.
— А не пройдёшь?
— Схожу в армию. Там кормят. — Он уткнулся в телефон, потом, не поднимая головы: — Мои тоже переведу. Сорок одну. Чего им лежать.
— Сёма…
— Мам, ну хватит, — сказал Семён. — Ты сейчас опять извиняться начнёшь.
Она не начала. Долго сидела с телефоном в руках, не выключая экран.
Утром перевела Бутакову аванс, оплатила пошлину, а когда суд назначил экспертизу — и её. На счёте осталось одиннадцать семьсот. Нина их не трогала: Сёмины, на дорогу, если всё-таки бюджет.
Сёма на следующей неделе записался на курсы по физике при ВлГУ. Бесплатные, онлайн, по вечерам. Сидел в наушниках допоздна, чтобы не мешать Зое Павловне.
На экспертизу Зою Павловну возили во Владимир в январе, на один день. Нина ждала в коридоре три с половиной часа. Зоя Павловна вышла, застегнулась до горла и сказала:
— Спрашивали, сколько будет сто минус семь. Я говорю: девяносто три, и ещё раз семь отнять — восемьдесят шесть. Дальше не стала, пусть сами считают.
Заключение пришло в суд в феврале. Бутаков сказал коротко: «Нам подходит». В ту же ночь, когда Сёма уже спал, Зоя Павловна сказала из-под одеяла:
— Нинок. Не спишь?
— Не сплю.
— Вот если дом вернут. Я на тебя его перепишу. Дарственную. Олегу Витальевичу скажу, пусть сделает.
— Нет.
— Да ты дослушай, я…
— Не надо, Зоя Павловна. Не говорите больше, пожалуйста.
— Почему?
Нина помолчала. Печь к ночи остывала, одеяло на плечах приходилось придерживать рукой.
— Потому что потом скажут, что я ждала. Семнадцать лет ждала, звонила по праздникам, а как вас обманули — прибежала за домом. Гена уже сказал. На кабельном тоже скажут, там у каждой второй Гена в знакомых. И я никому ничего не докажу. Хоть я этот дом потом продам и деньги в детдом отдам — скажут, что ждала.
— Ну и пусть говорят.
— Вам — пусть. Вам много не надо, — сказала Нина. — А мне надо. Я лучше квартиранткой. Я у вас квартиранткой хорошая была.
— Хорошая, — согласилась Зоя Павловна. — Только за февраль—июнь не заплатила.
Нина засмеялась в одеяло.
— Не заплатила.
— Вот и молчи тогда.
Больше Зоя Павловна про дарственную не заговаривала.
Суд был в марте, в зале на втором этаже, где батареи грели так, что у Нины к концу заседания взмокла спина. Артём Лаптев пришёл один, без адвоката. Представитель банка сидел отдельно, с ноутбуком.
Эксперта вызвали в заседание. Пожилая женщина, говорила негромко. Судья спросила, как совместить то, что Кудрина сама ходила за справкой, считала деньги и подписывала документы, с выводом экспертизы.
— Сосудистые изменения головного мозга, — ответила эксперт. — Бытовые действия она выполняет, деньги посчитает, чайник включит. А оценить последствия решения, когда её торопят и пугают, в тот период не могла. Именно таких и выбирают.
Артём сидел, сцепив пальцы на колене, и ни разу не поднял головы.
Решение Бутаков зачитал им в коридоре, у окна, где дуло из щели в раме. Зоя Павловна придерживала воротник у горла.
— Признать договор купли-продажи недействительным. Применить последствия недействительности сделки. Возвратить в собственность Кудриной Зои Павловны жилой дом и земельный участок. Взыскать с Кудриной Зои Павловны в пользу Лаптева Артёма Сергеевича три миллиона сто тысяч рублей.
— То есть как — взыскать? — спросила Нина. — С неё?
— С неё, — сказал Бутаков. — Двусторонняя реституция: каждая сторона возвращает другой всё полученное. Он ей дом, она ему деньги. То, что деньги ушли курьеру, для Лаптева значения не имеет. Он добросовестный.
— Но у неё нет трёх миллионов.
— Нет. Считайте. Дом — её единственное жильё, взыскание на него обратить нельзя. Будут удерживать из пенсии, но прожиточный минимум ей оставят. Пенсия у Зои Павловны двадцать четыре восемьсот, удерживать будут около девяти восьмисот в месяц. Три миллиона сто — это примерно двадцать шесть лет. Зое Павловне семьдесят девять.
— То есть до конца жизни, — сказала Нина.
— То есть до конца жизни. После смерти долг перейдёт к наследникам, в пределах стоимости наследства. Если кто примет.
— А Гена?
— Гена сам решит, — сказал Бутаков. — Дальше. Если мошенников найдут и осудят, по уголовному делу она сможет взыскать ущерб с них. Рассчитывать на это я бы не стал. Залог банка на доме прекращается: дом выбыл из её владения помимо её воли. Кредит остаётся на Лаптеве, это его отношения с банком. Решение вступит в силу через месяц, если не обжалуют.
Зоя Павловна сказала:
— Ну и ладно. Мне много не надо.
Артём вышел из зала последним. Прошёл мимо, остановился, повернулся.
— Обжаловать не буду, — сказал он. — Мы к тёще в Юрьев-Польский переедем, до мая освободим. Печку я вам протоплю напоследок.
И тут Нина сказала то, что семнадцать лет собиралась сказать совсем другому человеку. Сказала раньше, чем успела подумать:
— Я вам верну. Всё верну, честное слово.
Артём посмотрел на неё долго, будто не понял, к нему ли это.
— Вы-то тут при чём?
— Извините, — сказала Нина.
Он пожал плечами и пошёл вниз по лестнице. Зоя Павловна взяла Нину под локоть — рука у неё согрелась в зале — и повела к выходу, ничего не спросив.
В мае, когда право собственности на дом снова зарегистрировали на Кудрину, Нина с Семёном съехали от Раисы Фёдоровны. Раиса сказала «ну и езжайте» и сунула Семёну пакет пирожков. Перчатку с гвоздя так и не сняла.
Комнату у Зои Павловны Нина сняла ту же, что в две тысячи восьмом. За пять тысяч. Зоя Павловна сказала, что ей столько не надо, но Нина положила деньги на стол и держала сверху ладонь, пока Зоя Павловна их не забрала. Так первого числа каждого месяца и клала.
Сёма на бюджет прошёл. Не во Владимир — в Ковров, в технологическую академию, на механика. Уехал в августе, приезжал по субботам. Одиннадцать семьсот так и остались на счёте. Сёма сказал: «Мам, это тебе на чёрный день», и Нина спорить не стала.
А в субботу, в конце сентября, почти ровно через год, пришёл Лёва.
Лёва был Генин сын, пятнадцать лет. Первый раз он появился ещё в июне: принёс от отца копию определения суда. Производство по заявлению Кудрина Г. Н. о признании гражданки Кудриной З. П. недееспособной прекращено в связи с отказом заявителя. Отдал бумагу и остался стоять на пороге. Зоя Павловна сказала: «Чай ставь». Он поставил.
С тех пор приходил по субботам сам. Знает ли отец, никто не спрашивал. Лёва почти не разговаривал. Колол дрова, носил воду, садился к столу.
В ту субботу Нина сварила суп. Кастрюлю она сняла с печи через полотенце и всё равно отдёрнула руку. Сёма дул в ложку. Зоя Павловна держала тарелку ладонями за бока — пальцы у неё теперь мёрзли и летом.
— Нинок, — сказала она. — Ты мне что-то сказать хотела. Весной ещё.
— Не помню, — сказала Нина. — Извините.
— Ты чего извиняешься?
— Не знаю.
С пенсии второй месяц удерживали девять тысяч восемьсот. В тетради в клетку по-прежнему стояло «42 500», дважды подчёркнутое. Между страницами лежала справка за восемьсот рублей.
Лёва дотянулся до мешочка с сухарями, висевшего на гвозде у печки, развязал, высыпал горсть на край стола. Посмотрел на Зою Павловну. Ничего не сказал и пододвинул сухари к её тарелке, ближе, пока они не коснулись её пальцев.
Зоя Павловна взяла один, повертела и бросила в суп.
— Ну, — сказала она ни на кого не глядя. — Чай-то кто ставить будет?
Встали все трое. Нина первая взялась за чайник — холодный, — и засмеялась.
— Сидите, — сказала она. — Я поставлю. Я у вас квартирантка.
Пополамщик