— Ну слава богу! Хоть кому-то в этой семье повезло, — Римма Степановна прижала ладонь к груди. Локтем она задела связку ключей, и медный колокольчик на кольце тренькнул.
Свидетельство о праве на наследство лежало на кухонном столе рядом с сахарницей. Надя забрала его у нотариуса в обед, отпросившись ради этого из аптеки на два часа. Свекровь пришла вечером, сказала, что шла мимо, и принесла пачку сушек.
— Однокомнатная? В Брагине? — Римма Степановна подтянула бумагу к себе. — Это ж миллиона четыре.
— Четыре триста, если продавать, — сказал Роман. — Только Надя не продаёт.
— Да кто говорит продавать! Ой, Надюша, я так рада. Валентина Фёдоровна хорошая была женщина, аккуратная.
Она отхлебнула чаю, разломила сушку и положила обе половинки на блюдце.
— Квартира пустая стоит, а у меня внуки на одном диване спят.
Надя поставила чайник обратно на подставку.
— Тимоша в шестом классе, ему уроки делать негде, — продолжала свекровь. — Златочка в первый пошла, ей режим нужен. Кристина вечерами на кухне клиенткам ногти пилит, у нас лаком до самой лестницы пахнет.
— Внуков у вас трое, Римма Степановна, — сказала Надя и убрала свидетельство в прозрачный файл.
— Так Егорушка взрослый, он в Москве… — свекровь осеклась и поправила на шее косынку. — Трое, конечно, что это я. Давно я ему не звонила. Рома, дай-ка его номер, у меня, наверное, старый.
Роман продиктовал. Римма Степановна записала цифры в блокнотик, который носила в сумке вместе с квитанциями за свет. Перед этим она надела очки и ещё раз перечитала в свидетельстве фамилию нотариуса.
В прихожей, застёгивая плащ, сказала:
— Внук всё-таки. Пора нам с ним поближе познакомиться.
Двадцать семь лет назад знакомиться ей было некогда. Когда родился Егор, Римма Степановна работала на льнокомбинате посменно и сразу предупредила: своих вырастила, нянькой не буду. Надя вышла из декрета, когда Егору было полтора, он пошёл в ясли, а забирала его Надина мама, пока была жива.
Через пятнадцать лет у Кристины родился Тимофей, и Римма Степановна, уже пенсионерка, уволилась на следующий день после выписки. Потом родилась Злата. Три года назад Кристина развелась и с детьми вернулась к матери в двушку на Пятёрке. С тех пор свекровь спала в проходной комнате на диване.
Надя всю жизнь вела счёт деньгам, а этим обидам давно перестала.
В субботу она поехала в Брагино. Тётя Валя прожила в этой квартире сорок лет. Последние три года Надя приезжала к ней каждые выходные, а после инсульта в ноябре ещё и каждый вечер после смены. Вещи она начала разбирать в апреле и всё никак не могла закончить.
На холодильнике под магнитом до сих пор висел список лекарств, написанный Надиным почерком. На подоконнике стояла голубая таблетница на семь дней. Надя открыла четверг: три таблетки, на утро, обед и вечер. Тётя Валя умерла в четверг утром.
Надя высыпала их на ладонь, подержала, ссыпала обратно и закрыла крышечку. Таблетницу она положила в сумку.
В дверь постучали так, как стучат соседи, которые сначала посмотрели в глазок.
— Надюша, ты? — Зоя Михайловна, восемьдесят без одного, в мохеровой кофте поверх халата, вошла без приглашения. — Я так и подумала. Ну что, вступила?
— Свидетельство получила.
— И правильно. А то тут уже ходят.
— Кто-то уже был?
— Пока никто, это я в целом. У нас как человек помрёт, так через полгода родня из-под земли лезет. У Клочковых с третьего этажа племянник объявился: двадцать лет не было, а тут с тортиком.
Зоя Михайловна погладила дверцу серванта.
— Валечка на тебя квартиру писала, а не на всех подряд. Она мне сама говорила: «Надька одна ко мне ездит, ей и оставлю».
В воскресенье вечером позвонил Егор.
— Мам, у меня вопрос. Бабушка Римма здорова?
— А что?
— Она мне за неделю четыре раза позвонила. Спрашивала, хорошо ли я питаюсь. И перевела пять тысяч с подписью «на ботиночки». Мам, мне двадцать семь. Ботиночки я покупаю сам.
Надя прижала телефон плечом и выключила конфорку под гречкой.
— Что ещё спрашивала?
— Не собираюсь ли я вернуться в Ярославль. Я сказал, что нет, у меня работа, присматриваю ипотеку. Она так обрадовалась, как будто я ей квартиру подарил. — Егор хмыкнул. — А потом спросила, на кого записана тёти Валина квартира: на тебя или на вас с папой.
В среду, когда Надя пробивала покупателю капли от насморка, позвонила Кристина.
— Надь, привет. Слушай, раз там всё равно никто не живёт, отдай нам тётину стиральную машину, а? Наша на отжиме прыгает, как кенгуру, соседи снизу уже два раза приходили.
— Машину я оставляю в квартире. С техникой сдавать проще.
— А мама сказала… — Кристина замялась.
— Что она сказала?
— Да ничего. Ладно, потом поговорим.
В воскресенье Роман поехал к матери менять смеситель и вернулся через пять часов. Смеситель меняется за сорок минут.
Он долго ел борщ, отламывая хлеб маленькими кусочками.
— Надь. Мама предлагает, чтобы Кристина с детьми пожила в тёти Валиной квартире. Временно. Коммуналку будут платить сами.
— И когда она съедет?
— Ну, когда на ноги встанет.
— Ей тридцать девять, Рома. Она давно на ногах, у неё клиентки записаны на две недели вперёд.
— Им правда тесно. Я сегодня видел: Тимоха уроки на гладильной доске делает.
Надя достала из ящика блокнот, в котором вела все их расходы с тех пор, как они поженились.
— Сдать её можно за двадцать три тысячи в месяц. За год выходит двести семьдесят шесть. Мы с тобой договорились, что эти деньги пойдут Егору на первый взнос.
— Да помню я.
— А твоя мама помнит, что Егор тоже внук? Она об этом неделю назад вспомнила.
Роман отодвинул тарелку.
— Надь, я не хочу войны. Она мать. Давай как-нибудь помягче.
— Предложи.
— Не знаю. Подумай.
Он ушёл к телевизору. Надя домыла тарелку, написала в блокноте «276» и обвела два раза.
Во вторник в половине седьмого, когда Надя закрывала кассу, позвонила Зоя Михайловна.
— Надюша, у тебя в квартире две тётки с рулеткой.
— Какие ещё тётки?
— Старшая в берете, молодая с ногтями как у кошки. Открыли ключом, я в глазок видела. Окна мерили. Я уж хотела участковому звонить, а потом думаю: вдруг ты им сама дала? Дала?
— Нет.
— Ну вот. Старшая всё по телефону ворковала: «Геночка, ну потерпи до Нового года, я же обещала». Я думала, сын ей звонит.
— У неё сын Роман.
— Значит, не сын, — рассудила Зоя Михайловна. — Надюша, я человек старый, мне терять нечего. Хочешь, в следующий раз я на них ведро воды с балкона вылью?
— Не надо, Зоя Михайловна. Спасибо.
Дома Надя открыла коробку в прихожей, где лежали запасные ключи от всего на свете: от дачи, от почтового ящика, от тёти Валиной квартиры. Тёти Валиных там не было.
— Мама в воскресенье попросила, — сказал Роман, не дожидаясь вопроса. — Хотела посмотреть, только и всего. Она же не чужая.
— Рома, это моя квартира. Она не мамина, не Кристинина и даже не твоя.
— Ну вот, началось. «Моя». Двадцать восемь лет женаты, а у тебя «моя».
— Двадцать восемь лет я прошу, чтобы ты меня спрашивал.
— Я хотел без скандала.
— Тогда надо было спросить.
В среду вечером в Брагино приехал мастер по замкам, усатый и неразговорчивый. Личинку он поменял за двадцать минут и взял три тысячи восемьсот.
— Родственники? — спросил он, убирая старую личинку в карман.
— С чего вы взяли?
— По лицу видно. У меня каждая третья заявка — родственники.
Надя перевесила тёти Валин колокольчик на новую связку и положила её в сумку, во внутренний карман на молнии.
На лестнице её ждала Зоя Михайловна.
— А берет-то сегодня утром опять приходила. Одна, с пакетом из хозяйственного. Что-то внутрь занесла.
Надя вернулась в квартиру и включила свет в прихожей. У стены стояли два карниза в заводской плёнке и картонная коробка, на которой фломастером было написано: «Злата. Зимнее».
В четверг утром позвонил Егор.
— Мам, я сам хотел звонить. Бабушка вчера сообщила, что ты сама предложила оформить квартиру на меня, но стесняешься сказать, потому что я гордый. И что я должен тебе позвонить и сказать, что не против, чтобы там пока пожила тётя Кристина. А ещё попросила сфотографировать паспорт, говорит, нотариусу нужно заранее. Я ответил: «Ну если мама решила». Паспорт не отправил. Я дурак?
— Ты вежливый. Приезжай в субботу.
— Куда?
— К бабушке на дачу, картошку копать.
— Мам, я последний раз копал картошку в девятом классе.
— Значит, пора.
— Ладно. Сяду на утренний поезд, к десяти буду на вокзале.
В обед Надя отпросилась на час и поехала к нотариусу. Елизавета Олеговна, которая вела наследственное дело, спокойная седая женщина в вязаном жилете, выслушала её и сняла очки.
— Подарить квартиру можете только вы. Лично или через представителя по нотариальной доверенности, которую тоже подписываете вы. Наследство — ваше личное имущество, даже в браке, это статья тридцать шестая Семейного кодекса, так что муж им распорядиться тоже не может. Если пускаете родственников, то только по письменному договору найма на одиннадцать месяцев, с описью вещей: до года регистрировать его не нужно. Деньги берите переводом с назначением платежа, тогда через год никто не скажет, что вы квартиру обещали.
— Вы это всем говорите?
— Всем, кто получает квартиру в семье с большой роднёй.
Вечером позвонила Римма Степановна. Голос у неё был праздничный.
— Надюша, в субботу все едем на дачу, сезон закрываем. Нина с Колей приедут. Я пирог с капустой испеку. И разговор будет, семейный, важный. Ты уж не опаздывай.
— Не опоздаем. Мы с Егором приедем.
— Ну… пусть приезжает, — не сразу ответила свекровь.
В трубке что-то звякнуло, будто на пол упала ложка.
Роман с утра повёз мать, Кристину и детей в садовое товарищество. Надя встретила Егора на вокзале, и к одиннадцати они вышли из автобуса на остановке «Сады». Картошку к тому времени уже выкопали: шесть мешков стояли у сарая рядом с внедорожником дяди Коли, который лет сорок назад, видимо, был красным.
— Егорушка! — Римма Степановна раскинула руки. — Вырос-то как!
— Бабуль, я вырос лет десять назад, — сказал Егор и дал себя обнять.
Дядя Коля фыркнул в кулак. Тётя Нина, младшая сестра свекрови, толкнула мужа локтем.
Стол накрыли на веранде: пирог, солёные огурцы, картошка с укропом, компот из смородины в трёхлитровой банке. Тимофей сидел в телефоне, Злата рисовала на салфетке лошадь. Кристина то и дело поглядывала на мать и молчала, а это на неё было совсем не похоже.
Римма Степановна постучала вилкой по стакану.
— Раз уж мы все собрались, я хочу сказать. Надюша наша получила квартиру от тёти, и мы посоветовались и решили, как будет лучше. Квартиру Надя подарит Егорушке. Внуку, на будущее, по-семейному. А пока Егор в Москве, там поживёт Кристина с детьми: коммуналку платит, за квартирой смотрит. Всем хорошо. Егор согласен, он мне сам сказал.
— Вот это по-людски! — тётя Нина хлопнула ладонью по столу. — Молодец, Римма. Дети в тепле, и квартира не пропадает. Мы с Колей в своё время вшестером в одной комнате жили, и ничего.
— Ты вшестером жила, а мне про это сорок лет рассказываешь, — сказал дядя Коля и потянулся за огурцом.
— Мам, — подала голос Кристина. — Там только ключи не подходят. Я вчера поехала шторы вешать, а ключ не лезет. Я подумала, замок заело.
Все повернулись к Наде.
— Не заело. Я его в среду поменяла.
— Как поменяла? — Римма Степановна так и держала вилку на весу. — Зачем?
— Затем, что в мою квартиру зашли без меня. С рулеткой. И оставили коробку с надписью «Злата. Зимнее».
— Это мои сапоги! — обрадовалась Злата. — С помпонами!
— Сапоги с помпонами я тебе завтра привезу, — сказала ей Надя и снова повернулась к свекрови. — Римма Степановна, давайте по порядку. Квартиру я никому не дарю. Тётя Валя написала завещание на меня, и три года за ней ходила тоже я. С аренды мы с Ромой копим Егору на первый взнос.
— Ну так и Егору, и всем…
— Бабуль, — Егор отложил вилку. — Ты мне сказала, что мама сама это предложила. Она ничего не предлагала. За двадцать семь лет ты звонила мне на восемнадцатилетие и после выпускного. А тут шесть раз за две недели, и ещё паспорт тебе пришли. Я даже испугался, думал, ты заболела.
— Егор, ну что ты так с бабушкой! — ахнула тётя Нина.
— Тётя Нина, я с бабушкой нормально. Я ей ботиночки верну.
Он нажал что-то в телефоне. У Риммы Степановны в кармане фартука звякнуло уведомление о переводе.
Надя достала из сумки файл.
— Кристина, давай я тебе нормально предложу. Договор найма на одиннадцать месяцев. Чужим людям я бы сдала за двадцать три тысячи. С тебя прошу пятнадцать плюс коммуналка по счётчикам, это около шести тысяч. Восемь тысяч в месяц разницы — мой подарок Тимофею и Злате. За год выходит девяносто шесть.
Кристина взяла лист и стала шевелить губами.
— Пятнадцать… Надь, у меня сорок две и алименты девять. С коммуналкой двадцать одна выйдет.
— Какой ещё договор? — Римма Степановна встала. — С родной сестрой мужа договор? Ты нас что, за квартирантов держишь?
— Я вас держу за родственников. Поэтому пятнадцать.
— Рома! Ну скажи ей!
Роман сидел, глядя в тарелку с картошкой. Потом поднял голову.
— Мам, ключи я тебе зря дал. Квартира Надина. Как Надя решит, так и будет.
— Значит, сестра с детьми на улице, а тебе всё равно?
— Сестра с детьми живёт у тебя. Ты же сама всегда говорила: внуки — радость.
За калиткой коротко посигналили. У забора остановилась старая серая легковушка, и из неё вылез высокий сухой старик в камуфляжной куртке. В одной руке у него была ножовка, в другой — пакет яблок.
— Риммочка, я забор подправить, как договаривались! — крикнул он ещё от калитки и только потом разглядел веранду. — Ой. Здравствуйте.
— Дядя Гена! — Злата спрыгнула со скамейки.
— Это дядя Гена, — объяснил всем Тимофей, не отрываясь от телефона. — Он нам мороженое покупает, когда бабушка нас из бассейна забирает.
— Тимофей, а ну-ка с этого места поподробнее, — медленно сказала Кристина.
Римма Степановна покраснела так, как, наверное, не краснела с выпускного. Старик положил ножовку на перила.
— Риммочка, так ты им ещё не сказала? Про Новый год?
— Геннадий Ильич Сомов, майор в отставке, — старик протянул Роману руку. — Мы с Риммой Степановной полтора года вместе гуляем в парке. С палками.
— С лыжными, только без лыж? — уточнил дядя Коля.
— Скандинавская ходьба, молодой человек.
Дяде Коле было семьдесят два, и «молодой человек» ему так понравился, что он подвинулся и освободил гостю место на скамейке.
— Я Римме Степановне в мае сделал предложение, — продолжал Геннадий Ильич. — Она сказала: к Новому году. Я и жду.
Надя взяла пустой чайник и ушла в домик. Через минуту за ней скрипнула дверь.
Римма Степановна села на табуретку у печки и сняла косынку.
— Мне семьдесят пять, Надя. Двенадцать лет я с внуками. Сплю в проходной комнате на диване, а до ночи по лестнице цокают Кристинины клиентки. Гена зовёт расписаться. У него однокомнатная, но там Стас с женой и собакой, а Гена спит на раскладушке на кухне. Куда мне его вести? В проходную, при Кристине? Она скажет: мама, ты с ума сошла, в твои-то годы. Я не могла ей сказать. Стыдно.
— А со мной так поступать было не стыдно? Вы Егору звонили, у Ромы ключи взяли, паспорт для нотариуса просили.
— Я думала, по-хорошему выйдет. Квартира всё равно в семье, потом Егору бы досталась.
— Она и так в семье. Она моя.
Свекровь крутила косынку на коленях.
— Я Гене обещала к Новому году.
— Я вас понимаю, Римма Степановна. Только ваш Новый год моей квартирой оплачивать не буду.
Чайник зашумел. Римма Степановна встала, достала из шкафчика заварку и молча насыпала в чайник три ложки.
На веранде Кристина сидела с договором в руках и смотрела на мать так, будто та при ней сменила фамилию.
— Мам, ты полтора года гуляла с майором, а мне говорила, что у тебя давление и ты в поликлинику?
— Давление тоже было, — тихо сказала Римма Степановна.
— Ну, Римма, — протянула тётя Нина. — Ну ты даёшь. А я-то за тебя горой стояла!
— Ты за всех горой, кто пирог печёт, — сказал дядя Коля.
Кристина положила договор на стол и разгладила его ладонью.
— Ладно. Пятнадцать. Только первые месяцы мне будет тяжело.
— Половину я беру на себя, — сказал Геннадий Ильич. — Раз уж я вас, получается, выселяю. Пенсия у меня военная, тридцать восемь тысяч, семь с половиной потяну.
— Тогда в договоре так и напишем, — сказала Надя. — Наниматель Кристина, а плату за неё может вносить третье лицо, статья триста тринадцатая Гражданского кодекса это разрешает. Переводом, с назначением.
— Это ещё зачем?
— «Наём, октябрь». Чтобы через год никто ничего не перепутал.
Егор подмигнул отцу. Роман налил всем компота, себе последнему.
Когда стали собираться, Римма Степановна задержала Геннадия Ильича у калитки.
— Гена, а Стасу ты сказал?
Геннадий Ильич почесал шею под воротником.
— Стасу скажу, когда распишемся.
В воскресенье Надя отвезла Злате коробку с сапогами, а заодно забрала из Брагина карнизы.
Договор подписали во вторник у Нади на кухне. Опись составляли с фотографиями: холодильник, диван, сервант, стиральная машина.
— Значит, машину мне всё-таки отдала, — усмехнулась Кристина.
— Сдала. Это разные вещи.
— Надь, сервант можно отодвинуть? Тимохе нужно место под стол.
— Отодвигай. Только не выбрасывай.
В тот же вечер Надя зарегистрировалась как самозанятая, в приложении это заняло десять минут. Налог с пятнадцати тысяч выходил шестьсот рублей в месяц.
В пятницу, накануне переезда, она поставила в сервант голубую таблетницу и закрыла стеклянную дверцу.
— Её не трогать.
Кристина кивнула и ничего не спросила.
Переехали в субботу, десятого. Роман три раза съездил с мешками и коробками, и коробка «Злата. Зимнее» снова оказалась в Брагине, на этот раз насовсем. Зоя Михайловна вышла посмотреть на новых жильцов и выдала Злате карамельку, а Тимофею замечание.
Вечером Наде пришли два перевода. Первый: «7 500 ₽. Плата за наём по договору от 06.10, октябрь. Кристина». Второй: «7 500 ₽. За Кристину, наём, октябрь. Сомов Г. И.».
Надя открыла блокнот. Под обведённым «276» написала «180», а ниже — «96 — Тимофей и Злата».
Позвонил Егор.
— Мам, бабушка опять звонила.
— Что на этот раз?
— Спросила, какой у меня размер ноги. И снова перевела пять тысяч. Подписала: «На ботиночки, не спорь».
В середине ноября Надя с Романом заехали к Римме Степановне отдать банки из-под огурцов. Дверь открыл Геннадий Ильич в домашней кофте. В прихожей на крючке висели две пары палок для скандинавской ходьбы.
На кухне за столом сидели мужчина лет сорока пяти в спортивной куртке и его жена с аккуратным каре. Между ними стоял торт.
— Стас, сын, — представил Геннадий Ильич. — И Оксана.
— Римма Степановна, мы вот что подумали, — Стас продолжил разговор, который явно начался до них. — Вы с папой распишетесь, так логично будет папу у вас прописать. А папину однушку он бы на меня переоформил. Мы там всё равно живём.
Римма Степановна разлила чай по чашкам и поставила одну перед Надей.
— Складно, Стасик. Только квартира у меня одна, а внуков трое. Гена живёт у меня сколько хочет. Прописывать не буду.
— Вы что, папе не доверяете?
— Гене я верю. А ты ко мне за полтора года первый раз пришёл, и сразу с тортиком.
Надя спрятала улыбку в чашку. Оксана стала очень внимательно разглядывать скатерть.
— Стас, Римма права, — сказал Геннадий Ильич. — А своей квартирой я распоряжусь сам, когда помирать соберусь. Пока не собираюсь.
Стас с Оксаной ушли быстро, торт остался. Римма Степановна проводила Надю до лестницы.
— Ты не думай, я не из-за тебя. Я просто посчитала.
— И сколько получилось?
— Трое внуков, одна квартира и один Стас, — свекровь поправила косынку. — Не сходится.
В первую субботу декабря позвонила Кристина: на кухне капает кран.
В Брагине Надю с Романом встретила на площадке Зоя Михайловна.
— Надюша, квартиранты у тебя приличные. Только девочка на дудке играет, по полчаса.
— Это блокфлейта, Зоя Михайловна. Ей в школе задали.
— Я так и думала, что задали. По своей воле так не играют.
Дверь открыла Злата. На крючке у входа висела связка ключей с медным колокольчиком.
— Колокольчик я оставила, — сказала Кристина из кухни. — Злата по нему слышит, что я пришла.
Она вытерла руки полотенцем и показала на раковину.
— Я договор перечитала, текущий ремонт мой. Но прокладку менять я не умею, а ты, Рома, всё-таки брат.
Роман молча снял куртку и полез под раковину.
Горькая правда о муже