Толино кресло стояло на балконе, между лыжами и банками из-под огурцов.
Я опустила сумку с рынка на пол и заглянула в зал. На месте кресла светлел квадрат невыгоревшего паркета, а над ним Вадим прикручивал к стене полку.
– Это что такое? – спросила я.
– Мам, ну не с порога же, – сказал сын, не оборачиваясь. – Жанне тут место под цветы нужно. А кресло всё равно продавленное.
– Отец в нём газеты читал.
– Вот он и читал, – буркнул Вадим. – А сидеть там невозможно, пружина в спину.
Шуруповёрт взвизгнул, и разговор кончился.
Из кухни вышла Жанна, девушка сына. Она жила у нас второй месяц. На ней был мой фартук, синий в белый горошек, который я когда-то сама шила на «Чайке».
– Тамара Ильинична, вы только не расстраивайтесь, – сказала она. – Я на кухне порядок навела. Там на холодильнике правила висят, почитайте. Чтобы нам друг другу не мешать.
Правила и правда висели. Жанна распечатала их на принтере и вложила в прозрачный файлик, чтоб не пачкались. Посуда моется сразу. Продукты – каждый на своей полке. После девяти вечера ничего не жарить, запах. Чашки со сколами не держать, это к бедности.
Я открыла холодильник. Моя полка оказалась самой нижней, над ящиком с луком, и поперёк неё был наклеен малярный скотч: «Т. И.». Кастрюли мои переехали в верхний шкаф, куда без табуретки не дотянуться. На их месте стояла Жаннина мультиварка, белая, с сенсорными кнопками.
Мусорное ведро было полное. Сверху, на картофельных очистках, лежала Толина кружка – коричневая, с отбитым краешком на ручке. Он её когда-то сам стукнул о раковину и потом полдня ворчал.
Я достала кружку, вымыла под краном и поставила на середину стола.
– Тамара Ильинична, там же скол, – сказала Жанна от двери. – По правилам.
– По чьим? – спросила я.
– Ну по общим. Мы же вместе живём.
В кухню заглянул Вадим.
– Мам, ну чего ты завелась? – сказал он. – Никто тебя отсюда не выживает. Живи на здоровье.
Говорил он это, держа под мышкой мою гладильную доску. Нёс её на балкон, к креслу.
Я сняла файлик с холодильника и положила перед Жанной, рядом с кружкой.
– Жанночка, правила в квартире пишут хозяева, – сказала я. – Хозяев здесь двое, я и Вадим. А ты у нас в гостях. Пока – в хороших.
Она покраснела пятнами, от шеи к щекам.
– Вадик, ты слышал? Я, значит, в гостях!
– Мам, ну зачем ты так, – сказал Вадим. – Она же старалась.
Отвечать я не стала. Прошла мимо него на балкон, взялась за спинку кресла и потянула на себя. Кресло было дубовое, тяжёлое, Толя его в девяностом выменял у соседа на лодочный мотор. Ножки заскрежетали по порожку. Вадим стоял с доской под мышкой и смотрел, как я тащу.
Я доволокла кресло до зала и поставила на прежнее место, прямо под новую полку. Села. Пружина и вправду колола в спину. Вставать я не стала.
Жанна хлопнула дверью спальни так, что в серванте звякнули рюмки. Вадим прислонил доску к стене и пошёл за ней.
Утром у моей двери стояла большая коробка, перевязанная красной лентой. Масляный обогреватель, девять секций.
– С днём рождения, мам, – сказал Вадим из коридора, уже в куртке. – Это тебе на дачу. Чтоб на будущий год до ноября там пожила, а не сбежала в августе, как в этот раз.
– Спасибо, – сказала я.
Первый мой день рождения без Толи. Коробку я занесла к себе и поставила у шкафа. Открывать не стала.
Дача была моя: Толя ещё в четырнадцатом году оформил на меня дарственную, и налог за неё с тех пор приходил на моё имя. Вадику мы об этом так и не сказали – к слову не пришлось.
Двадцатого декабря я вернулась из поликлиники, а моей кровати на месте не было.
В моей комнате стоял раскладной диван, застеленный пледом с оленями. Шкаф остался, только пустой. Вещи нашлись в маленькой комнате, где раньше была Толина мастерская: кровать, тумбочка, коробка с обогревателем и три пакета одежды прямо на полу.
– Тамара Ильинична, это временно, – сказала Жанна, расправляя на диване оленей. – Ко мне мама на праздники едет, на две недели. У неё спина, ей в маленькой тесно. А вам одной и восьми метров за глаза.
– Меня спросить нельзя было?
– Так вы в поликлинике сидели. Я Вадика попросила, он за час всё перетащил.
Жаннина мама прожила у нас до четырнадцатого января и уехала к себе в Сызрань. Диван с оленями остался. Я тоже осталась – в восьми метрах, между кроватью и Толиным верстаком, который так никто и не вынес. А кому было жаловаться? Не участковому же на родного сына.
В конце января я дождалась, когда Жанна уйдёт на маникюр, и позвала сына на кухню.
– Вадик, давай решать, – сказала я. – Так жить нельзя. Разменяем квартиру: вам двушку, мне однушку.
– Мам, я смотрел. – Он даже садиться не стал, стоял у холодильника. – Трёшка в нашем районе на двушку с однушкой не меняется. Только с доплатой, а доплачивать нечем, у меня машина в кредите.
– Тогда найдите мне хоть комнату. Я тебе за неё свою половину перепишу. Всю.
– На какие деньги, мам? У меня ползарплаты на машину уходит.
Он потёр бровь большим пальцем. Толя точно так же тёр, когда не хотел разговаривать.
Когда Толи не стало, нотариус выдала мне свидетельство на мою половину, супружескую: эту квартиру мы с ним семь лет выплачивали вместе, за кооператив. А от Толиной половины я в той же конторе отказалась. В пользу Вадика. Думала: молодой, женится, внуки пойдут, пусть у него будет свой угол.
– Вадик, я ведь тебе отцовскую долю отдала, – сказала я. – Не продала, не поделила. Отдала.
– Ну и что? – Вадим пожал плечами. – Ты ж сама так захотела. Я не просил.
– Не просил, – согласилась я.
– Мам, ну не будь ты как чужая, – сказал Вадим. – Привыкнешь. Все так живут, с родителями, и ничего.
Про дачу я в тот вечер даже не заикнулась. Продать Толину дачу, где каждая доска его руками прибита, мне бы тогда и в голову не пришло.
В начале февраля Жанна положила передо мной квитанцию за январь. Внизу, под итоговой суммой, карандашом было выведено: «½ – Т. И.». И смайлик.
– Это ваша доля, – сказала она. – Вы же хозяйка половины, сами говорили.
Я взяла из стакана карандаш. Квартира у нас шестьдесят четыре метра, это я помнила ещё с кооперативных времён: в подъезде все трёшки одинаковые. Из них мне теперь достались восемь, за дверью маленькой комнаты. Я зачеркнула Жаннину половинку и написала рядом: «⅛».
– Это что? – спросила Жанна.
– Одна восьмая, – сказала я. – Живу я на восьми метрах из шестидесяти четырёх. Ты сама сказала: мне их за глаза. За них и плачу.
Я отсчитала деньги, положила на квитанцию и придавила сверху Толиной кружкой.
– Вадик! – крикнула Жанна в коридор. – Иди посмотри, что твоя мама делает!
Вадим пришёл, посмотрел на дробь, потом на меня.
– Мам, это мелочно.
– Может быть, – сказала я. – Сколько метров, столько и денег.
Он ничего не ответил и увёл Жанну в спальню. Через стенку было слышно, как она говорит быстро и много, а он – коротко. Минут через десять Вадим вышел и встал в дверях кухни.
– На майские отвезу тебя на дачу, – сказал он. – До ноября там поживёшь, обогреватель есть. Отдохнёшь от нас, а мы от тебя.
Хочу ли я, он не спросил. Сказал так, как говорят о давно решённом, и ушёл, не дожидаясь ответа.
Первого мая Вадим начал грузить багажник в седьмом часу утра.
Я вышла к машине с одной сумкой: халат, резиновые сапоги, таблетки от давления, очки. На лето больше не надо. Вадим молча забрал её у меня и втиснул между коробками. Коробок было четыре. Жанна поехала с нами – сказала, что хочет наконец посмотреть на эту дачу.
У ворот садоводства нас встретил Гена, Толин двоюродный племянник. Третью зиму он сторожил наше садоводство: после развода квартиру оставил бывшей жене с детьми, а сам жил в сторожке у ворот, при электрике и при рыбалке.
– Тёть Том, с приездом! – Гена обнял меня, и от куртки пахнуло бензином и речкой. – Насос я вам ещё в четверг запустил, вода есть. Свет подключил.
Жанна посмотрела на его руки в мазуте и отступила на шаг.
Вадим открыл багажник и начал выгружать всё на крыльцо. Сначала обогреватель. Потом коробку, из которой торчали голенища.
– Это валенки? – спросила я.
– Ну мало ли, – сказал Вадим. – Ночи холодные.
– В мае?
Он не ответил. Я сама открыла следующую коробку. Сверху лежала моя зимняя шуба, под ней папка с пенсионными бумагами и фотоальбом. На самом дне, завёрнутая в покрывало, стояла «Чайка».
Швейную машинку на лето не везут. Её везут насовсем.
– Вадик, я на лето приехала, – сказала я. – В сентябре домой.
Он потёр бровь и посмотрел на Жанну. Жанна закатила глаза.
– Да скажи ты ей уже, – сказала она. – Я одна, что ли, плохая буду? Тамара Ильинична, это его идея, не моя. Он сам сказал: до осени она тут обживётся, а зимой не пропадёт, обогреватель есть, печка есть, Гена рядом. А потом свою половину на него перепишет, она ж мать, куда денется. Продадим трёшку, возьмём двушку в ипотеку. Это он придумал. Я только поддержала.
Вадим молчал. Молчал, пока за соседским забором не залаяла собака.
– Мам, ну а что тут такого? – сказал он наконец. – Тебе на земле лучше. Ты ж сама всегда говорила, что здесь дышишь.
Я посмотрела на обогреватель. Коробку я так ни разу и не открыла, красная лента на ней осталась нетронутой. Значит, ещё в октябре он знал, зачем мне его дарит. Выбирал в магазине, спрашивал продавца про секции – и знал.
– Гена, – позвала я.
Он стоял у калитки с ведром и делал вид, что разглядывает небо.
– Гена, Ерохины с третьей линии всё ещё про нашу дачу спрашивают? – спросила я.
– Спрашивают, тёть Том. Каждую весну.
– Скажи им, что продаю.
Вадим уронил на крыльцо коробку с шубой.
– Ты не имеешь права! – сказал он. – Это папина дача!
– Папе её дед с бабкой оставили, – сказала я. – А папа подарил мне. В четырнадцатом году, когда у него первый раз сердце прихватило. Дачу и гараж. Дарственная дома, в шкатулке, под бусами. Можешь почитать.
Жанна повернулась к нему всем телом.
– Ты же говорил, дача ваша, семейная!
– Я думал, она общая, – сказал Вадим и посмотрел на меня так, будто это я его обманула.
Я взяла свою сумку, ту, с халатом и сапогами, и пошла по дорожке к сторожке.
– Мам! – крикнул Вадим мне в спину. – А домой ты как?
– Гена отвезёт, – сказала я и не обернулась.
Они уехали через полчаса. Коробки Вадим закидал обратно в багажник, все четыре, а обогреватель остался стоять на крыльце. Не влез, наверное. Гена потом занёс его в сторожку.
В сторожке он поставил чайник и полез в холодильник за молоком. Рядом с маслом там лежал спичечный коробок.
– Мотыль, – сказал Гена. – Не пугайтесь, он смирный. Бывшая мне так и сказала: или я, или мотыль. – Он налил мне молока в чай. – Мотыль, как видите, остался.
Я засмеялась. Гена тоже улыбнулся, а потом сел напротив и стал серьёзный.
– Тёть Том, девица эта у вас живёт без вашего согласия. Вы ж хозяйка половины. Подайте иск о выселении, суд её выставит в два счёта. И продавать ничего не надо.
Я представила себе зал суда. Вадим за одним столом, я за другим, а посередине судья читает вслух, кто кому что отписал и кто кого на дачу вывозил.
– Не смогу я, Гена, – сказала я. – С родным сыном судиться. Весь подъезд узнает, мне потом из двери не выйти.
– Тогда продавайте, – сказал Гена. – Ерохины много не дадут, но дадут сразу. Я узнавал.
– А ты сам так и будешь в сторожке зимовать?
– А где ещё? – Он пожал плечами. – Мне много не надо.
Я смотрела на него, пока он не опустил глаза в чашку.
Дачу я продала в июне, Ерохиным. Гараж через неделю купил сосед по ряду. Вадим узнал про дачу от кого-то из садоводства и позвонил в тот же вечер.
– За миллион двести?! – Он почти кричал в трубку. – Мам, ты с ума сошла? Отец её двадцать лет строил, там одна баня чего стоит! Тебя обули, как девочку!
– Больше никто не дал, – сказала я.
– Мне хоть половину отдашь?
– Нет, Вадик. Я себе жильё куплю.
Он бросил трубку. В июле я купила однушку на Заречной, на третьем этаже, с балконом на липы. На неё ушли дача, гараж и всё, что я пять лет откладывала с пенсии. В конце того же месяца у меня было ещё одно дело в городе. Про него я не сказала никому.
– В августе я съезжаю, – сказала я Вадиму вечером на кухне.
– Наконец-то, – сказал он. И тут же поправился: – В смысле, тебе там спокойнее будет.
Жанна в тот же вечер обмерила рулеткой мою маленькую комнату и сказала кому-то в телефон, что гардеробная выйдет отличная.
Шестнадцатого августа грузовое такси увезло мои последние коробки. Я вернулась за швейной машинкой, которую не доверила грузчикам, и на площадке у мусоропровода увидела Толино кресло.
К спинке скотчем был приклеен листок. Тем же почерком, что и правила на холодильнике: «Отдам даром. Самовывоз».
Жанна открыла дверь раньше, чем я позвонила.
– Ой, Тамара Ильинична, – сказала она. – Вы его всё равно не заберёте, у вас же однушка. А нам оно тут весь зал загораживает.
За её плечом в коридоре стоял Вадим.
– Мам, ну правда, – сказал сын. – Куда тебе его. Кто-нибудь заберёт, хорошее же кресло.
Я отклеила листок, сложила вчетверо и убрала в карман. Потом достала телефон.
– Гена, – сказала я в трубку. – Приезжай. С вещами.
Жанна хмыкнула и закрыла дверь. Я села в кресло прямо на площадке, возле мусоропровода, и просидела так пятьдесят минут. Соседка из квартиры напротив вышла с ведром к мусоропроводу, поздоровалась и ничего не спросила.
Гена приехал на своей «Ниве» с большой клетчатой сумкой, ледобуром, рыбацким ящиком и скатанным матрасом. Я открыла дверь своим ключом, и мы вдвоём занесли кресло в маленькую комнату, к верстаку.
– Это ещё кто? – Жанна выскочила из спальни. – Вадик!
– Мам, ты что, квартиранта нам привела? – Вадим встал в дверях маленькой комнаты. – Мы не разрешаем. Без нашего согласия тут никто жить не будет.
– Он не квартирант, – сказала я. – Геннадий Семёнович здесь собственник. Одна восьмая этой квартиры – его. Я подарила ему в июле, у нотариуса, из своей половины.
Я достала из сумки выписку и протянула сыну. Он читал долго, водя пальцем по бумаге. Там было три строчки: его, моя и Генина.
– Это незаконно, – сказала Жанна. – Так нельзя, мы в суд подадим.
– Подавай, – сказала я. – Нотариус всё проверил. На дарение согласия других хозяев не нужно, это не продажа. И метров хватает: меньше шести дарить нельзя, а здесь восемь. Ты ж сама говорила, Жанна, – за глаза.
– Ты чужого мужика в отцовскую квартиру привела? – сказал Вадим. Выписка в его руке дрожала.
– Не чужого, – сказал Гена и поставил ледобур в угол прихожей. – Я Толин племянник, если ты забыл. И тётю Тому с наследством по нотариусам возил, пока ты был занят.
– Мам, – сказал Вадим. – Ну зачем?
– Я тебе предлагала разменяться, – сказала я. – Предлагала найти мне угол. Ты мне сказал: привыкнешь. Вот и привыкайте.
– Я полицию вызову! – крикнула Жанна.
– Вызывай, – сказал Гена. – Выписку они читать умеют.
Он прошёл на кухню, открыл холодильник и поставил спичечный коробок на нижнюю полку, прямо на скотч с моими буквами.
Свои ключи я отдала Гене. Взяла «Чайку» и вышла.
Спускалась я пешком, все пять этажей. На лавке у подъезда, где мы с Толей сидели по вечерам, никого не было, и я села. Руки, оказывается, тряслись, и я держала их на коленях, пока не перестали. Наверху, в открытом окне, Жанна кричала в телефон, но слов было не разобрать, и я не старалась.
В сентябре Вадим позвонил мне первый раз после переезда.
– Мам, это невозможно, – сказал он, даже не поздоровавшись. – Он в половине пятого встаёт на рыбалку. Радио на кухне включает, «Маяк». В коридоре бур, ящик, сапоги. Рыбу на балконе вялит, на верёвке, весь балкон провонял. А в холодильнике у него мотыль, на Жанниной полке!
– На моей, – сказала я. – Там скотч был.
– Жанна ушла. – Он помолчал. – Вчера. Сказала, что с рыбаком жить не нанималась. Аэрогриль забрала и микроволновку, а их я в кредит брал.
– Гена тебя обижает? Грубит, пьёт?
– Нет, – сказал Вадим не сразу. – Он вообще тихий. Он просто живёт.
В октябре Вадим приехал ко мне сам. Позвонил в дверь в субботу утром и стоял на пороге с пакетом мандаринов, оглядывая мою прихожую так, будто пришёл её покупать.
– Мам, помоги, – сказал он на кухне. Сел на табуретку, куртку не снял. – Забери его оттуда. Уговори. Или выкупи у него долю обратно, он тебе отдаст, он тебя слушается.
– На что выкупить? – спросила я. – Всё, что у меня было, ты сейчас видишь.
– Тогда перепиши на меня свои три восьмых. Мне хоть будет что продать.
– Нет.
– Мам! – Он стукнул ладонью по столу, и мандарины раскатились. – Жанна из-за тебя ушла! Ты мне всю жизнь сломала!
Я подняла мандарин, докатившийся до края, и положила обратно в пакет.
– Вадик, – сказала я. – Я тебе отцовскую половину отдала и ничего не попросила взамен. Ни денег, ни спасибо. Спасибо ты мне так и не сказал, я бы запомнила. Меня перенесли в восемь метров, пока я в поликлинике сидела, – я промолчала. Ты мне на день рождения подарил обогреватель, чтобы я на даче зимовала, – я тебе ещё и спасибо сказала. Я просила одного: чтобы меня в моём доме не двигали, как мебель. А ты двигал. И отцовское кресло к мусоропроводу вынес.
– Это Жанна вынесла, – тихо сказал он.
– Ты рядом стоял.
Он долго молчал, глядя в стол.
– Я не думал, что ты на такое способна, – сказал он наконец.
– Я про тебя тоже не думала, – сказала я.
Он поднялся. Пакет с мандаринами остался на столе.
– И что мне теперь делать?
– Привыкай, – сказала я. – Ты сам говорил: все так живут.
Он ушёл и не закрыл за собой дверь. Закрыла я сама.
Прошёл месяц. Вадим не звонит. Гена раз в неделю присылает мне фотографию: то окуня на первом льду, то квитанцию за коммуналку, где внизу ручкой приписано «⅛ – Г. С.».
Жанна у меня до сих пор в друзьях в «Одноклассниках», сама добавилась, когда въезжала. Выкладывает снимки из Сочи с каким-то новым мужчиной. На одном видна чужая кухня, а на столе – тот самый аэрогриль. Я смотрю и листаю дальше.
Вадим подал в суд: хочет признать дарение недействительным. В иске написано, что я подарила долю, чтобы выжить его из квартиры. Первое заседание девятого декабря.
Может, и перегнула.
Обогреватель стоит у меня на Заречной, под окном. По вечерам я его включаю и пью чай из Толиной кружки, глядя на голые липы. Зимовать на даче нам с ним так и не пришлось.
Если зацепил рассказ, ваша подписка на канал поможет в продвижении. Заранее спасибо.
Дача преткновения — дочь свое вернула