Ирина приезжала к дочери каждую вторую субботу, как на смену. Две сумки контейнеров, на каждом маркером подписано, что внутри: котлеты, голубцы, гречка с грибами, сырники на завтрак. Ключ у неё был свой, и звонить в дверь она не считала нужным. Квартира мамина, то есть теперь её, Иринина, а Полина там просто живёт, пока учится.
В этот раз в квартире оказались гости. Трое ребят из Полининой группы сидели на полу с ноутбуками и делали общий проект по микроэкономике, а на плите стояла кастрюля с макаронами, сваренными, судя по всему, ещё в четверг.
— Здравствуйте, молодёжь, — бодро поздоровалась Ирина. — Полина, а на плите у тебя научный эксперимент?
— Мам, это макароны, — тихо сказала дочь.
— Я вижу, что макароны. Я спрашиваю, почему они третий день живут своей жизнью.
Ребята вежливо захихикали. Ирина разобрала сумки, заодно протёрла стол, перевесила ровно полотенце в ванной, спросила у высокого парня, откуда он родом и хорошо ли его кормят, и предложила всем голубцы. Через двадцать минут одногруппники вспомнили, что им срочно нужно в библиотеку.
— Ты понимаешь, что ты сейчас сделала? — спросила Полина, как только за ними закрылась дверь. — Ты меня опозорила перед всей группой.
— Я предложила людям голубцы, — не поняла Ирина. — Это теперь позор?
— Ты пришла без звонка, открыла своим ключом, полезла в кастрюли, в полотенца, в Дениса с его родословной. Мне восемнадцать лет, мама. Я не в лагере, а ты не вожатая.
— Я тебе еды на две недели привезла.
— А я просила? — не унималась Полина. — Ты меня вообще не слышишь. Это не моя квартира, это твой филиал, в котором мне разрешили пожить. Запасной ключ у тебя, квитанции в твоей синей папке, даже тарелки стоят так, как тебе удобно. Вы меня этой квартирой просто купили. Это не подарок, это опека в квадратных метрах.
— Это бабушкина квартира, — напомнила Ирина.
— Вот именно, бабушкина, твоя, чья угодно, только не моя. Все нормальные студенты живут в общаге, у них своя жизнь, они до ночи сидят, разговаривают, а у меня санаторий с проверками по субботам. Меня Катька уже жалеет, представляешь?
— В общаге душ по расписанию и один холодильник на весь этаж, — заметила Ирина.
— Зато там никто не проверяет, что у меня на плите.
— Там вахтёрша проверяет, во сколько ты пришла.
— Вахтёрша хотя бы моих одногруппников голубцами не кормит, — отрезала дочь.
Ирина могла бы ответить, что голубцы она крутила с шести утра, что три часа тряслась в машине, что отец сейчас сидит внизу и нервничает из-за парковки. Но почему-то сказала совсем другое.
— Хорошо, я тебя услышала. Контейнеры в холодильнике, съешь или раздай, как хочешь.
— Только не надо обижаться, — сразу растерялась Полина.
— Я не обижаюсь, я думаю, — ответила мать и ушла.
— Ну что, накормила? — спросил Сергей, когда жена села в машину.
— Накормила. Я теперь главный враг свободы, — вздохнула Ирина. — Она хочет в общагу. Говорит, квартира — это наша опека.
— Опека, — хмыкнул муж. — Слово-то какое выучила. Кто ж из бесплатной квартиры в общагу рвётся, объясни мне.
— А я вот рвалась, — неожиданно сказала Ирина.
Про это Сергей не знал, а Ирина и сама не вспоминала лет двадцать пять. Она выросла в этой самой однушке в пятиэтажке, в двадцати минутах на трамвае от университета, и когда поступила, мечтала только об одном: об общаге. Там жили девчонки из районов, там были гитара и разговоры до утра. А Валентина Петровна сказала, что только через её труп, потому что дом в трёх остановках и нечего по общагам шататься. Пять лет Ирина отчитывалась, где была и с кем. Замуж за Сергея она выходила по любви, но и то, что его городок был в двухстах километрах от мамы, её, если честно, совсем не расстроило.
— И как? — спросил муж. — Пустили тебя?
— Нет, конечно. Мама мне кефир на ночь ставила, чтобы я знала, что она не спит и ждёт.
— Так это ж забота, — не понял Сергей.
— Вот и я Полине сейчас про заботу объясняла, — ответила Ирина. — Мамиными словами, представляешь? Слово в слово.
Три года назад Валентины Петровны не стало, и квартира по наследству перешла Ирине, единственной дочери. Два года её сдавали тихой вдове, которая платила день в день и за всё время ни разу не позвонила. А когда Полина сдала экзамены и поступила на бюджет в областной университет, вдову попросили съехать. Сергей переклеил обои и постелил ламинат, а краны трогать не стал, сказал, что советские, вечные, ещё всех переживут. Ирина купила новый холодильник, Полина в августе прыгала от счастья и обнимала обоих. Хватило одного месяца, чтобы счастье превратилось в опеку.
На заводе Ирина двадцать лет руководила договорным отделом и с поставщиками разговаривать умела. Она давно заметила: если человек кричит, что его душат условиями, спорить с ним про условия бесполезно. Нужно предложить ему столько свободы, сколько он просил, и ещё немного сверху, чтобы он сам испугался и пришёл за договором.
В среду вечером она выключила телевизор, который никто не смотрел, и села напротив мужа.
— Я подарю Полине квартиру.
— В каком смысле подаришь? — не понял Сергей. — Она и так там живёт.
— Оформлю дарственную. Будет собственницей, пусть решает сама, жить ей там, сдавать или на общагу менять.
— Ира, ты с ума сошла. Ей восемнадцать. Ей позвонят из какой-нибудь «службы безопасности банка», и будет наша дочь без квартиры и с тремя кредитами.
— Мошенники звонят и тем, у кого квартиры нет. Я не могу её до пенсии за руку водить.
— А если продаст?
— Значит, продаст. Это будет её решение.
— Бабушкину квартиру? Ты себя слышишь?
— Слышу, — не собиралась спорить Ирина. — Мамину квартиру, в которой я пять лет кефир по вечерам пила. Серёж, она хочет самостоятельности, и я ей её дам. Только не игрушечную, а настоящую, с коммуналкой, налогами и соседями. И карманные с этого месяца переводить перестаём.
— Совсем ничего? — испугался Сергей.
— Совсем. У неё будет квартира и стипендия, если голова есть, хватит.
— А мне хоть втихаря можно будет подкинуть? Тысячи три, на мороженое.
— Нельзя, и втихаря тоже. Я же узнаю.
— Мы с тобой третий год в бассейн собираемся, всё денег жалко, а тут квартиры раздаём, — проворчал муж. — Мне вон Колька Сазонов гараж на зиму снять предлагает, по-дружески, без бумажек, так я и то неделю думаю, а ты квартиру за вечер решила.
— Колька тебе потом полгода будет по-дружески отдавать, — заметила Ирина. — И не за вечер я решила, а за четыре дня.
В субботу Ирина позвонила в дверь. Полина открыла и удивилась.
— Ты чего звонишь? У тебя же ключ.
— Уже нет, — ответила мать и положила ключ на тумбочку в прихожей. — Это твой, запасной.
На кухне она налила себе воды и заговорила спокойно, как на планёрке.
— Я подумала над тем, что ты сказала. Ты права, квартира — это опека. Поэтому забирай её полностью. Тебе восемнадцать, оформим дарственную, будешь единственной хозяйкой. Жить здесь, сдавать или поменять на общагу — решай сама. И отвечать за всё тоже будешь сама, без нас с отцом.
Полина молчала так долго, что мать успела допить воду.
— Это какой-то воспитательный приём? — наконец спросила дочь. — Я сейчас должна заплакать и сказать «мамочка, прости»?
— Нет. Ты должна запомнить, что в четверг к десяти нужно быть в МФЦ с паспортом. Я записалась в ваш, тут пешком десять минут.
— А подвох где?
— Подвох в том, что это по-настоящему. Коммуналка твоя, налоги твои, сломается что-то — чинить тоже тебе. Карманных больше не будет, у тебя теперь недвижимость и стипендия. И звонить мне со словами «мам, разберись» бесполезно. Посоветовать могу, а решать за тебя не буду.
— То есть ты меня выгоняешь во взрослую жизнь?
— Я тебя туда впускаю. Ты же сама стучалась, и громко.
В четверг в МФЦ спокойная женщина за стойкой просмотрела документы и всё объяснила за минуту.
— Квартира получена по наследству, значит, это ваша личная собственность, согласие мужа не нужно, — сказала она Ирине. — Дарение близкому родственнику налогом не облагается, регистрация до девяти рабочих дней.
— А если я её, к примеру, сдавать буду, это законно? — вдруг спросила Полина.
— Законно. Регистрируетесь самозанятой в приложении, четыре процента с дохода, платить до двадцать восьмого числа следующего месяца, — так же ровно ответила специалист.
Ирина ничего не сказала, только заметила, что дочь записала это в телефон.
Вечером позвонила свекровь.
— Ира, мне Серёжа сказал, ты квартиру девчонке отписала. Ты в своём уме?
— В своём, Тамара Ильинична. Квартира моей мамы, а девчонка — ваша внучка, между прочим.
— Внучка внучкой, а ума в восемнадцать лет никакого. Я в восемнадцать на ткацкой фабрике в две смены стояла, так мне бы никто и комнату не доверил.
— Вот и Полина постоит, только фабрика у неё однокомнатная, — ответила Ирина. — А Серёже передайте, что он мне муж, а не вам разведчик.
— Да ладно, — не поверила Катя. — Тебе мама квартиру подарила? Просто так?
— Не просто так, а в воспитательных целях, — объясняла Полина, сидя на Катиной кровати в общаге. — Сказала: раз опека, забирай и живи как хочешь.
— И чего ты теперь?
— Не знаю. Жить там одной стало как-то неинтересно. Смешно, да? Я месяц мечтала, чтобы она не приезжала, а теперь сижу и думаю, с кем ругаться.
— Так сдай её и переезжай к нам, — предложила Катя. — Светка же отчислилась, в колледж перевелась, койка пустая. Комендант сама ищет, кого подселить, пока с другого факультета не прислали. Сдашь тысяч за двадцать пять, общага полторы, будешь единственной студенткой-рантье на потоке.
Полина посчитала на телефоне, и получилось красиво: двадцать пять тысяч минус полторы за общагу, плюс стипендия, и никаких суббот с контейнерами. Мама хотела проучить её квартирой, а она из этой квартиры сделает доход и заодно получит общагу, о которой просила. Двойная победа, с какой стороны ни посмотри.
Комендант поворчала, но место дала: иногородняя, прописка в районе, всё по правилам. Вечером Полина позвонила матери. Речь она приготовила минут на десять, со ссылками на знакомых, которые так живут, и с цифрами.
— Мам, я всё решила. Квартиру сдаю, сама переезжаю в общагу. Буду жить на ренту, и никакой опеки.
— Хорошо, — ответила Ирина. — Счётчики воды поверены до марта, квитанции в синей папке. Показания снимай при жильце и фотографируй.
— И всё? — растерялась Полина. — Ты не будешь говорить, что я с ума сошла?
— А зачем? Ты собственница, тебе виднее.
Приготовленная речь так и не понадобилась. Полина положила трубку и даже немного обиделась, хотя сама не могла объяснить, на что.
Объявление она составляла весь вечер, а на третий день пришёл Артём.
Он пришёл смотреть квартиру с велосипедом. Высокий, в очках, вежливый, аспирант физфака, диссертацию писал про какие-то тонкие плёнки и рассказывал о них так увлечённо, что Полина ничего не поняла, но прониклась уважением.
— А велосипеды можно? — спросил он. — Их у меня три, но они аккуратные.
— Целых три? Зачем человеку три велосипеда?
— Шоссейный для тренировок, горный для леса, складной для города. Как обувь, на разные случаи.
— А залог?
— Можно залог в декабре? У меня как раз грант придёт. А первый месяц сразу переведу.
Полина решила, что человек, который пишет диссертацию про плёнки, вряд ли станет бегать от двадцати пяти тысяч. Договор она составлять не стала, даже неловко было предлагать человеку в очках что-то подписывать.
— Вы же не сбежите? — пошутила она.
— Куда я с тремя велосипедами денусь, — засмеялся Артём.
На лестнице их встретила тётя Нина, бабушкина соседка по площадке, которая знала Полину с коляски.
— Это что за велосипедный полк? — поинтересовалась она.
— Жилец, тётя Нина. Аспирант.
— Аспирант, — повторила соседка так, будто это была статья. — Валя бы не одобрила. Ты мне свой номер оставь, если что, позвоню.
Общага оказалась именно такой, как Полина мечтала, только с поправками. Разговоры до трёх ночи были, гитара за стенкой тоже была, но гитарист вторую неделю разучивал одну и ту же песню и дальше первого куплета не продвинулся. Йогурты в общем холодильнике Полина подписывала маркером, как мама подписывала контейнеры, и йогурты всё равно пропадали.
— Подписанный вкуснее, — объяснила Вика с юрфака, которая жила в комнате напротив и знала общагу четвёртый год.
Вахтёрша Людмила Степановна после одиннадцати никого не выпускала и не впускала, и её первокурсники боялись сильнее деканата.
Первого октября от Артёма пришли двадцать пять тысяч с подписью «Спасибо за уют». Полина купила на всю комнату пиццу и позвонила матери.
— Мам, мне жилец заплатил. Всё пришло день в день.
— Молодец. Чек пробила?
— Какой ещё чек?
— В приложении. Ты же самозанятая.
Чек Полина пробила в тот же вечер, а про двадцать восьмое число записала в телефон и забыла.
Первого ноября деньги не пришли. Второго Артём написал сам.
— Полина, простите, пожалуйста, аспирантскую стипендию задержали, бухгалтерия что-то напутала. В пятницу точно.
В пятницу пришло второе сообщение, ещё вежливее первого.
— Полина, мне очень неловко. Стипендию дали, но у шоссейника лопнула покрышка, а у меня соревнования. Научный руководитель должен мне за подработку по проекту, обещал после двадцатого. Сразу переведу.
После двадцатого пришла третья версия.
— Грант пришёл, но на отдельный счёт, с него можно тратить только на исследования, там отчётность. В декабре закрою сразу за два месяца, честное слово.
Полина читала и не знала, что отвечать. Грубить было неудобно, человек же извиняется, да ещё так культурно.
Двадцать седьмого ноября позвонила тётя Нина.
— Полинка, твой физик ночью велосипеды выносил. По одному, три ходки, я всё видела. Ты бы съездила.
Двадцать восьмого Полина вместо пар поехала на квартиру. Ключи лежали в почтовом ящике, а на кухонном столе была записка: «Полина, простите, всё верну, как только». Телефон Артёма был выключен.
В квартире было даже чисто, только в стене остались дырки от крючков, на которых висел горный. Полина села и посчитала. Ноябрь пропал целиком, двадцать пять тысяч. Коммуналку за ноябрь платить ей, это ещё почти пять. И квартира будет стоять пустая, пока она ищет нового жильца, а значит, декабрь тоже под вопросом.
Всю жизнь, когда у Полины что-то отбирали, находился кто-то, кому можно пожаловаться. Во дворе мальчик Тимур отобрал самокат, и мама пошла к Тимуровой маме. Маркетплейс привёз куртку не того размера, мама полчаса ругалась с оператором, и куртку поменяли. Полина достала телефон, нашла «Мама» и долго смотрела на экран. Потом убрала телефон обратно в карман.
Вечером на общей кухне Вика жарила картошку и выслушала всю историю, не отрываясь от сковородки. Полина показала ей фотографию записки.
— «Всё верну, как только», — прочитала Вика. — Как только что?
— Он не дописал.
— Можно в мировой суд, переписка сойдёт как доказательство, — сказала Вика. — Только за двадцать пять тысяч будешь полгода по заседаниям ходить, а его ещё найти надо. В следующий раз бери залог и пиши договор с актом.
— То есть я просто теряю деньги?
— Ну почему просто. Ты теперь знаешь, как выглядит человек, который «потом заплатит».
Матери Полина всё-таки позвонила, но уже не жаловаться.
— Мам, жилец съехал, за ноябрь не заплатил. Я думаю, может, продать её вообще. Положить деньги на вклад, там хоть проценты без велосипедов.
— Твоя квартира, тебе решать, — ответила Ирина.
— Ты даже не скажешь, что бабушкину квартиру продавать нельзя?
— Не скажу, — спокойно ответила мать.
Полина помолчала и попрощалась. Сергей весь разговор стоял рядом и пытался забрать у жены телефон, а ночью, когда свет погасили, всё-таки спросил.
— А если продаст?
— Не продаст, — ответила Ирина.
— Откуда ты знаешь?
— Она спросила, не скажу ли я, что нельзя. Кто решил продавать, тот не спрашивает.
А первого декабря Полине пришло уведомление из налоговой, и она позвонила матери второй раз за неделю.
— Мам, мне налоговая пени начислила, рубль сорок копеек. Это вообще законно?
— Законно. Ты до двадцать восьмого заплатила?
— Двадцать восьмого я физика ловила.
— Налоговой всё равно, кого ты ловила. Налоги платят по-взрослому, в срок. Заплати сегодня и поставь напоминание на двадцатое, с запасом.
— То есть ты даже не скажешь, что они неправы?
— Они правы, — ответила Ирина. — И рубль сорок — это ещё по-божески.
Новое объявление Полина писала уже совсем по-другому: договор, залог, акт приёма-передачи, показания счётчиков при заселении. В конце подумала и добавила: «Без велосипедов».
— Это дискриминация, — сказала Катя, прочитав через плечо.
— Это опыт, — ответила Полина.
Смотреть квартиру пришли пятеро, и с каждым Полина разговаривала голосом завуча.
— Велосипеды есть? — спросила она пятую, женщину лет тридцати пяти с большой сумкой.
— Нет, откуда, — удивилась та.
— Аспирантура?
— Нет, я учительница начальных классов. Меня в школу на соседней улице взяли.
— Гранты ждёте?
— Зарплату жду, пятого и двадцатого.
— Вы мне уже нравитесь, — честно сказала Полина.
Оксана Викторовна переехала из района, где у неё осталась своя квартира, и ту она тоже сдавала. Поэтому договор, который Полина распечатала в библиотеке, прочитала внимательно, поправила две ошибки в пользу хозяйки и сама предложила сфотографировать мебель.
— Правильно делаешь, девочка, меня однажды такой же вежливый на два месяца оставил, — сказала она.
Десятого декабря Оксана Викторовна заселилась, заплатила за месяц и внесла залог. Залог Полина положила на отдельный счёт и три дня уговаривала себя его не трогать, потому что очень хотелось новые наушники.
Двадцать второго, в 23:50, когда Полина сидела над конспектами к зачёту, позвонила жилица.
— Полина, простите, что так поздно. У меня на кухне под раковиной шланг сорвало, вода хлещет, я тряпками не успеваю. Где перекрывать?
Полина не знала, где перекрывать. Она восемнадцать лет не знала, где что перекрывать, потому что это всегда знал кто-то другой. Она вспомнила про квитанцию, нашла в телефоне фотографию, набрала аварийную службу.
— Выезжаем, ждите, в течение часа, — зевнули в трубке.
— Через час соседей снизу затопит, — сказала Полина, но там уже положили трубку.
Тогда она позвонила тёте Нине.
— Звони Вове, сантехник наш, в соседнем подъезде живёт, — сразу сказала соседка, как будто и не спала. — Он ещё к Вале ходил. Номер сейчас пришлю.
Полина позвонила дяде Вове, натянула куртку поверх пижамы и спустилась к вахте.
— Куда на ночь глядя? — поднялась со стула Людмила Степановна. — После одиннадцати выход только с разрешения коменданта.
— Людмила Степановна, у меня квартиру топит.
— Какую ещё квартиру? У тебя койка в двести четырнадцатой.
— У меня ещё квартира есть, я её сдаю.
— Ты, значит, квартиру сдаёшь, а сама у нас живёшь, — оценила вахтёрша. — Ну ты даёшь. Иди, только до шести обратно не пущу, так и знай.
Оксана Викторовна встретила её в резиновых сапогах, с ведром и всеми полотенцами, какие нашлись в квартире. Дядя Вова пришёл следом, в куртке поверх домашнего и с сумкой, в которой звякало железо. Он молча прошёл в ванную, открыл лючок за унитазом и долго воевал с краном, который не поворачивался с бабушкиных времён.
— Кран ещё советский, я его сам в девяносто восьмом ставил, — сказал он, когда вода наконец остановилась. — Валя меня потом котлетами кормила. Ты, стало быть, внучка?
— Внучка, да, — кивнула Полина. — И хозяйка теперь.
— Хозяйка, — хмыкнул дядя Вова. — Это ты физика с велосипедами пустила? Нинка весь подъезд оповестила.
В дверь позвонили. На пороге стоял сосед снизу.
— У меня с потолка капает, — заявил он. — Кто здесь главный?
Полина сначала посмотрела на Оксану Викторовну, потом на дядю Вову, а потом поняла, что главная тут она.
— Я здесь главная, — сказала она. — Если будет ущерб, я оплачу.
— Не шуми, Гена, — вступил дядя Вова. — У тебя потолок натяжной, сейчас воду спустим, и следа не будет. Если пятно выступит, хозяйка оплатит, она тебе при свидетелях сказала.
Воду из Гениного потолка дядя Вова спустил через отверстие под светильник, вышло два ведра, и Гена ушёл спать почти довольный. Аварийка приехала в начале второго, когда всё уже закончилось, мастер расписался в бумажке и уехал.
Дядя Вова поставил новую подводку из своих запасов и, собирая инструмент, продолжал говорить.
— Подводку меняют раз в пять лет, а у тебя тут с Валиных времён стоит. Ремонт кто делал, отец? Вот, обои поклеил, ламинат постелил, а под раковину не заглянул. На неделе приду, поменяю все подводки и краны, и в ванной тоже, иначе в праздники опять рванёт.
— Сколько это будет?
— Тысяч восемь с материалом. Деньги потом, когда сделаю. Запомни: кто у тебя вперёд просит, того гони. И номер мой запиши не «Вова сантехник», а «Вова кран», чтобы ночью сразу найти. И жильцу никогда не говори «да ладно, потом». Потом не бывает.
За ночной вызов он взял три с половиной тысячи. Полина перевела и поймала себя на том, что даже не подумала позвонить маме, чтобы перевела мама.
Матери она позвонила в половине второго, с лестничной площадки, чтобы не мешать Оксане Викторовне. Ирина взяла трубку после первого гудка.
— Мам, извини, что ночью. У меня вопрос. Как правильно?
Ирина сразу услышала это «как правильно»: дочь не просила ни забрать квартиру, ни разобраться за неё.
Полина рассказала всё по порядку: шланг, дядя Вова, Гена со своим потолком, восемь тысяч на все краны.
— По договору мелкий ремонт на жильце. Это мелкий или нет? Оксана Викторовна вообще ни при чём, она полночи со мной тряпки выжимала. Но восемь тысяч у меня сейчас впритык.
— Подводка износилась от старости, жилица не виновата, значит, это твоё, — ответила Ирина. — Удержишь с неё, будешь в феврале искать новую. И Гене завтра сама напиши, что если пятно выступит, ты покроешь. Лучше первой, чем он в управляющую пойдёт.
— Я ему уже сказала. При свидетелях.
— Тогда ты всё сделала правильно. Что ты от меня хотела?
— Чтобы ты сказала, что я всё сделала правильно, — честно призналась Полина. — И ещё сказать, что дядя Вова мне за час объяснил больше, чем ты за восемнадцать лет про «будь аккуратнее с деньгами».
— Вова не мама, его слушать не обидно, — засмеялась Ирина.
— Ира, кто там? — проснулся Сергей. — Полина? Что случилось? Давай я поеду.
— Спи, Серёжа, никуда не надо ехать, — ответила Ирина, прикрыв трубку. — У неё свой сантехник.
— Свой сантехник, — пробормотал Сергей в подушку. — Восемнадцать лет, а уже свой сантехник.
В шесть утра, после пары часов сна в кресле у Оксаны Викторовны, Полина уже стояла у дверей общежития.
— Ну что, рантье, спасла недвижимость?
— Спасла, и соседа снизу заодно, — зевнула Полина.
Тридцатого декабря Полина приехала домой на автобусе с одной сумкой. Сергей встретил её на автостанции и всю дорогу поглядывал, будто проверял, та ли это дочь. Дома она первым делом позвонила Оксане Викторовне, напомнила про показания счётчиков и спросила, как новые краны, а Сергей из коридора молча показывал жене большой палец.
Тридцать первого пришла Тамара Ильинична и сразу взялась за внучку.
— Ну что, наигралась в хозяйку? Отдала бы матери квартиру обратно, пока совсем не прогорела. Мне Серёжа про твоего велосипедиста рассказывал.
— Серёжа у нас, как всегда, разведчик, — заметила Ирина.
— Бабуль, я не прогорела, — спокойно ответила Полина. — Один месяц потеряла, это да. Зато теперь у меня договор, залог и сантехник на связи в любое время.
Когда куранты отбили и все поздравили друг друга, Полина достала из сумки конверт и протянула родителям.
— Это вам, с Новым годом.
Сергей открыл. Внутри был годовой абонемент на двоих в бассейн при новом спорткомплексе.
— Это что, бассейн? — не поверил он. — Тот самый?
— Тот самый, в который вы третий год собираетесь. По будням с семи утра, до работы успеете, я узнавала.
— Полин, это же дорого, — сказала Ирина. — Сколько?
— Мам, про цену подарков не спрашивают. Скажу только, что гречку я теперь очень уважаю.
— Это ты нас так благодаришь, что ли? — растерялся Сергей.
— Это не благодарность, — ответила Полина. — Это диверсификация портфеля.
— Чего-чего? — переспросила Тамара Ильинична.
— Бабуль, у меня теперь два актива: квартира и родители. В квартире я краны поменяла, а родители третий год до бассейна дойти не могут. Надо вкладываться в оба.
Сергей засмеялся первым, за ним Тамара Ильинична, которая явно ничего не поняла, но решила, что внучка сказала что-то умное.
— А квартиру-то, небось, продашь? — не унималась бабушка. — Раз такая деловая.
— Не продам, бабуль. Оставлю себе. Я там теперь каждый кран знаю, и тётю Нину, и дядю Вову, и Гену снизу. Кто ж такое продаёт.
Ирина слушала и не перебивала. Потом повернулась к дочери.
— Полин, а тут Колька Сазонов у отца гараж на зиму просит. По-дружески, без бумажек. Как считаешь, отдавать?
— По-дружески без бумажек? — переспросила Полина. — Пап, у Артёма тоже всё по-дружески было. Договор, залог, оплата за месяц вперёд. И пусть сначала покажет, что у него в багажнике, а то вдруг три велосипеда.
— Ира, ты что, у ребёнка консультируешься? — не понял Сергей.
— Я у собственницы консультируюсь, — ответила Ирина и записала в телефон всё, что сказала дочь, слово в слово.
А мне где спать? — спросила золовка у Ирины, — Коля сказал, у вас мест хватит