Наташа вытащила из стиральной машины мокрую рубашку и секунду стояла с ней в вытянутой руке, как с чужой кошкой, которая непонятно как оказалась в доме. Голубая, приталенная, с маленькими пуговицами. Не Сашина. Она двадцать три года стирала мужу одежду и могла определить его размер вслепую. Эта рубашка была на три размера меньше.
Стиральную машину, кстати, запустил сам Саша. Что уже само по себе событие — за все годы брака он освоил из бытовой техники только микроволновку и пульт от телевизора.
— Саш, а это что было в стиралке? — спросила она, стараясь, чтобы голос не дрогнул.
— Рубашку купил. Взял поменьше, мотивация похудеть, — ответил он, не оборачиваясь.
Наташа кивнула. Повесила рубашку сушиться. Пошла на кухню, отрезала кусок сыра, стала жевать стоя. Не от голода — нужно было занять руки, пока голова работала.
Потому что Саша не покупал себе одежду. Никогда. Она водила его в магазин, она выбирала, она платила. Один раз в 2009-м он купил носки в переходе метро, потому что промочил ноги. Наташа помнила.
Вечером, когда Саша уснул перед телевизором на полной громкости, Наташа открыла банковское приложение. Доступ к его карте у неё оставался ещё с тех времён, когда она с обеих карт коммуналку оплачивала. Саша то ли забыл, то ли не придал значения.
За последний месяц — ни одной покупки одежды. Зато четыре ресторана, два из них в рабочее время. Суммы явно на двоих — по тысяче шестьсот, восемьсот на человека, бизнес-ланчи. Саша, который на работу брал с собой контейнер с едой, потому что «в столовке дорого».
Скандалить Наташа не стала. Не из терпения — из расчёта. Она знала мужа как облупленного: если предъявить сейчас, он включит обиженного интеллигента, скажет «ты мне не доверяешь», будет неделю ходить с надутым лицом, а рестораны переведёт на наличку. И она останется с теми же подозрениями, только ещё и виноватая.
Две недели Наташа наблюдала. Саша стал «задерживаться на объекте», хотя работал прорабом и раньше летел домой как на пожар. Распечатал одеколон, который дочь Оксана подарила два года назад на день рождения и который до этого стоял нетронутый на полке в ванной.
А потом сам подставился. На домашнем планшете, где Наташа обычно рецепты смотрела, остался открытый мессенджер. Контакт «Виталий прораб». Только этот Виталий писал Саше «Скучаю, целую» и слал сердечки.
Наташа прочитала всё за десять минут. Женщина, Алёна, тридцать восемь лет, работала в фирме-подрядчике. Обычная конфетно-букетная переписка с планами на совместные обеды. Но одно сообщение её подкосило. Алёна: «Когда ты уже решишься?» А Саша ответил: «Дай время, у меня дома всё непросто».
Непросто дома. Двадцать три года совместной жизни уложились у него в «непросто дома».
Наташа закрыла планшет и поставила ровно туда, где он стоял. Ожидала от себя слёз. Ничего не было, кроме какой-то гулкой пустоты.
На следующий день начальница вызвала к себе. Ольга Петровна, женщина конкретная и немногословная, руководила отделом логистики, где Наташа работала диспетчером одиннадцать лет.
— У нас открывают филиал в Нижнем Новгороде. Нужен опытный человек на полгода наладить работу. Командировочные, жильё, надбавка тридцать процентов.
— Когда ехать?
— Через две недели. Понимаю, семья, муж — подумай.
— Я согласна, — сказала Наташа, не думая ни секунды.
Ольга Петровна подняла брови, но лишнего спрашивать не стала. Умная женщина.
За ужином Наташа сообщила мужу буднично, между котлетой и чаем:
— Меня отправляют в Нижний на полгода. Командировка, новый филиал.
Саша поднял глаза от тарелки. И Наташа увидела то, что ожидала: облегчение. На полсекунды, но она заметила. Как у студента, которому перенесли экзамен.
— Отлично, карьерный рост, — сказал он, быстро поправив выражение лица. — А зарплата?
— Нормальная. С надбавкой.
— Присылать будешь?
Дочь вырастили, квартиру ещё от завода получали — и «присылать будешь».
— Не буду, Саш. Ты работаешь, коммуналку сам оплатишь.
Ни одного вопроса. Ни «я буду скучать», ни дежурного «приезжай на выходные». Наташа убрала со стола и пошла собирать чемодан.
Оксана примчалась на следующий день. Дочь, двадцать два года, жила с парнем отдельно, но в случае чего являлась мгновенно.
— Мам, серьёзно? На полгода?
— Работа.
— Вы поругались?
— Нет.
Дочь не поверила, но давить не стала. Характер у неё был Сашин — не лезть туда, где неудобные ответы. Наташа иногда думала, что Оксана многое чувствует, но предпочитает не знать. Так проще.
В понедельник утром Наташа тащила чемодан к такси сама. Саша не встал проводить — «вчера поздно лёг, смена с обеда». Впрочем, удивляться нечему. Он и раньше-то на порог выходил только за доставкой.
В Нижнем ей дали квартиру-студию в новом доме — маленькую, с простой мебелью, зато тихую. Первый вечер Наташа сидела на кухне и не могла понять, что не так. Потом дошло: тишина. Не было телевизора на полной громкости. Не было «а что на ужин» ровно в шесть, даже если она только пришла с работы.
Первую неделю она ложилась в девять и спала до семи. Дома засыпала в двенадцать, потому что Саша до полуночи гремел телевизором, а вставала в шесть — собирать ему контейнер с едой, который, как теперь выяснилось, ему не особо и нужен был. Здесь просыпалась без будильника. Лежала минуту, слушала тишину. Забыла уже, как это — нормально высыпаться.
Через десять дней написала заявление на развод в мировой суд. Коллега Света, разведённая женщина лет пятидесяти, подсказала, как правильно составить и куда отправить, чтобы не мотаться лично.
— Уверена? — спросила Света.
— Уверена.
Саша позвонил через неделю. Видно, получил повестку. Голос не испуганный — раздражённый. Как будто она ему лишнюю проблему подкинула.
— Наташ, зачем? Мы же можем поговорить.
— Рубашка была не твоя, Саш. И мы оба это знаем.
Тишина. Секунд пять.
— Какая рубашка?
— Голубая. Сорок шестой размер. Ты носишь пятьдесят второй. И «Виталий прораб», который скучает и целует.
— Ты рылась в моём телефоне?
— В планшете. Общем. Который ты на кухне оставил.
— Послушай, это не то, что ты думаешь.
— Саш, мне не нужно объяснений. Приходи на заседание, не тяни.
Она повесила трубку. Он перезвонил четыре раза. На пятый прислал сообщение: «Ты на эмоциях. Остынешь — поговорим». Наташа прочитала и не ответила.
Оксана позвонила на следующее утро.
— Мам, папа рассказал. Говорит, ты неправильно поняла.
— Я не буду тебя втягивать. Общайся с отцом, мне это не мешает.
— Он плачет, — тихо сказала дочь.
Наташа помолчала. Она ни разу за всю совместную жизнь не видела, чтобы Саша плакал. Когда у её мамы случился приступ и та лежала в больнице — Саша заехал один раз на полчаса и сказал, что ему «тяжело в таких местах». Когда Оксана в шестом классе сломала руку — приехал в травмпункт через три часа, «был на объекте». А тут — плачет.
— Он не из-за меня плачет, Оксан. Он из-за того, что привычный мир рушится. Это разные вещи.
— А ты как?
— Сплю по девять часов. Хожу пешком на работу вдоль набережной. Нормально.
Суд дал им месяц на примирение. Саша звонил через день, но разговоры шли по кругу: он объяснял, что у него «был тяжёлый период», она молчала. Один раз он сказал:
— Ну ладно, виноват, было дело. Но ради одной ошибки ломать семью — это же глупость.
— Одна ошибка — это когда случайно. А «Виталий прораб» писал тебе три месяца, — ответила Наташа.
— Так ничего и не было толком.
— Это к делу не относится, Саш.
Когда месяц прошёл и суд назначил заседание, Саша на него явился. Наташа прилетела на один день — из Нижнего до Москвы час с небольшим. В коридоре суда сидели рядом на деревянной лавке и молчали. Раньше их двоих связывали тысячи общих вещей, теперь — только номер дела.
Квартиру она ему оставила, свою долю оформила дарственной на Оксану. Не из великодушия — не хотела размениваться, таскаться по риелторам и торговаться за каждый метр.
— Командировка кончится, и куда денешься, — сказал Саша уже на крыльце. Не зло — как факт. Как будто она вышла в магазин и скоро вернётся.
— Не вернусь, Саш.
И пошла ловить такси до аэропорта.
Командировку продлили. Потом предложили остаться насовсем — филиал разрастался, людей не хватало. Наташа согласилась, нашла однушку в аренду за двадцать тысяч, перевезла два чемодана и коробку с фиалками, которые Света сохранила на время переезда.
Света пару раз намекала на «приличного разведённого знакомого», но Наташа отказалась. Не зареклась — просто не хотелось. Впервые было спокойно одной, и это ощущение казалось ей чем-то вроде роскоши.
Оксана приезжала раз в месяц. Про отца говорила мало. Один раз обронила, что Алёна, кажется, пропала из его жизни так же быстро, как появилась. Наташа не стала уточнять.
В субботу утром Наташа сидела на кухне с кофе. За стеной у соседей негромко играло радио. Телефон лежал рядом и молчал. Никто не звонил, не писал, не ждал ответа. Наташа отпила кофе, поставила чашку. Достала из-под раковины горшок с землёй и начала пересаживать фиалку — ту самую, ради которой когда-то полезла в планшет за инструкцией.
– Я же вам говорила – ходите, оглядывайтесь, а вы не поверили, – сказала Тоня свекрови