31 декабря Вера поднялась в шесть утра, хотя на смену в лабораторию водоканала ей было только третьего. Овощи она сварила ещё с вечера, и теперь на кухонном столе стояли три миски: под оливье, под шубу и под салат с печенью трески, без которого в Мурманске, где она выросла, Новый год просто не считался.
Дольше всего Вера возилась с оливье. Телефон лежал рядом на громкой связи.
— Нина Георгиевна, давайте ещё раз. Яиц на такую кастрюлю сколько?
— Шесть, Верочка, и не жалей. Римма всегда говорит, что оливье без яйца — это картошка в майонезе. И майонез только жирный, «Провансаль». Лёгкий она за майонез не считает.
— Это я помню. Она в позапрошлом году мою банку открыла, понюхала и обратно закрыла.
— Ну вот. А колбасу режь не кубиком, а брусочком, тоненько. Это у неё ещё со столовой. Она тридцать лет школьной столовой заведовала, там у неё всё было по раскладке, до грамма.
Вера молча взяла другую доску и начала резать заново.
— И картошку бери жёлтую, белая разваривается. Огурцы только солёные. Маринованный, Римма говорит, весь оливье сладким делает.
— Взяла бочковые на рынке. Продавщица ещё спросила: «Женщина, вы так придирчиво нюхаете, вы из санэпидстанции?»
— А ты что?
— Сказала, что почти. Я на работе воду нюхаю, мне огурец не страшен.
Нина Георгиевна засмеялась так, что телефон задребезжал по столу.
— Верочка, а Римма знает, что ты её оливье делаешь?
— Нет. И вы ей не говорите. Пусть сядет, попробует и почувствует себя как дома. Мне больше ничего и не надо.
— Буду молчать, как партизан. С наступающим тебя, моя хорошая.
Гена появился на кухне к десяти. Он пришёл с ночной смены в трамвайном депо, поспал три часа и теперь первым делом стащил с доски брусочек колбасы.
— Не хватай, это в салат.
— Я пробу снимаю. О, и мурманская твоя будет. Мама её не ест, ты же знаешь.
— Мама в этом году у нас в гостях. Будет есть что захочет. А не захочет, Денис съест.
— Это точно. — Гена дожевал колбасу. — Слушай, а может, зря мы всё это затеяли? Мама бы у себя накрыла, как всегда, мы бы приехали, посидели.
— Гена, мы это в ноябре обсуждали.
— Да помню я, помню.
В ноябре Денис позвонил и сказал, что придёт на Новый год не один, а с Соней, и что всё у них серьёзно. Вера после этого звонка весь вечер ходила по квартире, а потом сказала мужу, что хочет хоть раз встретить праздник у себя. Чтобы Соня пришла не к бабушке, где всё давно расставлено по своим местам, а к ним. И чтобы сама Вера в кои-то веки была за столом хозяйкой, а не той, кто привозит нарезку. Римма Георгиевна выслушала сына по телефону, помолчала и сказала, что ей и правда уже тяжело готовить на всех. Вера тогда даже растерялась, она готовилась уговаривать свекровь до самого декабря.
— Она точно ничего не повезёт? Ты ей ещё раз сказал?
— Три раза сказал. Мама, говорю, отдыхай, Вера всё сделает. А она: ну раз Вера всё сделает, я с пустыми руками приеду.
— Прямо так и сказала?
— Ну, может, не таким голосом. Но смысл такой.
— Вот голос меня и беспокоит.
— Вер, ну что ты себя накручиваешь. Приедет человек, посидит, поест. Ей семьдесят шесть, ей уже тяжело сумки таскать.
— Вот и пусть отдыхает. Я ради этого с шести утра на ногах.
Гена поцеловал её в макушку и ещё раз покосился на колбасу.
— Я к восьми спущусь, маму из такси встречу. Денис с Соней сначала к её родителям, к девяти обещали.
— Колбасу не трогай.
— Всё, ухожу, ухожу. Мне ещё стол раздвигать.
К восьми всё было готово. Вера в последний раз оглядела стол, сняла фартук и ушла в спальню переодеться и привести в порядок волосы, до которых с утра не дошли руки.
Минут через пятнадцать хлопнула входная дверь. Из прихожей донёсся голос Гены: «Мам, ты что, кирпичи везла?» — и голос свекрови: «Осторожно, там стекло». Вера ещё успела подумать, что стекло — это, наверное, банка огурцов в подарок, и даже улыбнулась.
Когда она вышла, Римма Георгиевна уже сидела за столом в нарядной блузке. Посередине стоял большой хрустальный салатник с оливье, рядом прямоугольная стеклянная форма с шубой. Вериных мисок не было. Вместе с ними пропал и салат с печенью трески.
— Вера, ну где ты ходишь? Я уж сама всё расставила, пока ты наряжалась.
— А мои салаты где?
— В холодильнике, где ж им быть. Я плёночкой затянула, у тебя в ящике нашла. Не пропадут. Твой оливье я убрала, его всё равно никто не ест.
— Его ещё даже не попробовали.
— Вера, я сорок лет новогодний стол накрываю, я знаю, сколько на пятерых надо. В прошлом году у меня полсалатника осталось, я потом до Рождества доедала. А тут два оливье. Куда? Пропадёт же. У меня в столовой за такое списание голову бы сняли.
— А печень трески?
— А её и подавно. Это закуска, а не салат. Её, кроме тебя, никто в рот не берёт.
Гена уже сидел с тарелкой. Мамин оливье он положил себе, видимо, сразу, как только сумки разобрали, и ел так, будто ему снова двенадцать лет.
— Ну правда вкуснее, — сказал он. — Ты же не обижаешься?
— Гена, я его с шести утра резала.
— Так и съедим. Завтра. Первого числа оливье вообще самый вкусный, это все знают.
— Правильно сын говорит, — кивнула свекровь. — На второй день он настаивается.
Можно было прямо сейчас открыть холодильник, вытащить свои миски и поставить их рядом. Можно было сказать всё, что Вера думает про плёночку из её же ящика. Но до прихода Сони оставалось меньше часа, а Вере меньше всего хотелось, чтобы девочка, которая впервые идёт в их дом, застала тут разбирательство, чей салат главнее.
Она ушла на кухню. Гена через минуту пришёл следом.
— Вер, ну ты чего. Это же мама. Ей приятно.
— А мне?
— Ну и тебе хорошо. Мы ж всё съедим, ничего не пропадёт.
— Я не про еду. Ты зачем сказал, что вкуснее?
— А что я должен был сказать? Что хуже? Она бы до курантов сидела с таким лицом, что кусок в горло не полезет.
— Ты мог сказать, что у нас два оливье. Это, между прочим, чистая правда.
— Тебе легко говорить. Ты маму не знаешь.
— Я с ней за новогодним столом с девяносто девятого года сижу, Гена.
— Ну так тем более. Потерпи один вечер.
— А ты считал, какой это у меня по счёту такой вечер?
Гена почесал затылок и посмотрел на дверь, как будто оттуда могла прийти подмога.
— Вер, ну давай не сегодня. Денис девочку ведёт.
— Вот поэтому я и молчу.
В прихожей зазвонил домофон.
Соня оказалась невысокой кудрявой девушкой с очень вежливым голосом. В руках у неё была тарелка, затянутая фольгой.
— Это вам. Рулетики из баклажанов с орехами. У нас в Ставрополе их на все праздники делают, меня мама научила.
— Спасибо, Сонечка, проходи. Денис, дай тапочки.
Римма Георгиевна поднялась навстречу, поцеловала внука, оглядела гостью и сразу заглянула под фольгу.
— Это что, синенькие? С чесноком? На Новый год?
— Ну да. Их холодными едят, — ответила Соня.
— Ну поставим, раз принесла.
Свекровь взяла тарелку и отнесла её на самый край стола, к хлебнице.
Соня ничего не сказала, только оглянулась на Дениса. Вера этот взгляд узнала сразу. Она молча взяла рулетики и поставила их в середину, чуть подвинув хрустальный салатник.
— У нас сегодня всё в середину ставят. Садись, Соня, рядом со мной.
Римма Георгиевна промолчала. Денис сел, потёр руки и обвёл стол глазами.
— А где мамина мурманская? Я ради неё у Сони дома почти ничего не ел. Сонь, я тебе рассказывал, это лучший салат на свете.
— В холодильнике, — сказала бабушка. — Её всё равно никто не ест.
— Это кто сказал? Я её один полмиски съем.
Денис ушёл на кухню, и оттуда было слышно, как он гремит дверцей холодильника.
— О, а тут ещё оливье. И шуба. Мам, это у тебя запас на январь?
— Это мой оливье, — отозвалась Вера. — Бабушка решила, что два на одном столе многовато. А папа сказал, что бабушкин вкуснее.
Денис вернулся с миской печени трески, поставил её рядом с рулетиками и посмотрел на отца.
— Пап, ты серьёзно? Ты ж их не отличишь.
— Ещё как. Мамин я с закрытыми глазами узнаю. Я его всю жизнь ем.
— Спорим?
— На что?
— Если не отличишь, первого числа вся посуда твоя. Вот вся, что сейчас на столе.
Гена окинул взглядом стол, заставленный посудой.
— Многовато.
— Боишься?
— Неси.
— Подождите, — Вера встала. — Если делать, то по-человечески. У нас в лаборатории пробы шифруют, чтобы лаборант не знал, откуда вода. Иначе он про ту, что из его района, всегда скажет, что она чище.
— Мам, это оливье, а не экспертиза.
— Вот и проверим, что это.
Она ушла на кухню и прикрыла за собой дверь. Достала две одинаковые белые миски, разложила в них по несколько ложек из хрусталя и из своей, затянула обе плёнкой и маркером написала на одной «А», на другой «Б». На обороте рыночного чека за бочковые огурцы записала, где чей, сложила его вчетверо и сунула под чехол телефона.
Когда она поставила миски на стол, Римма Георгиевна хмыкнула:
— Цирк.
Но вилку взяла первой.
Гена пробовал долго. Из «А», из «Б», опять из «А». Потом уверенно ткнул вилкой во вторую миску.
— «Б» мамин. Тут и думать нечего. Огурчик чувствуется, картошка не разварена.
Свекровь пробовала не торопясь, по чуть-чуть из каждой, как, наверное, когда-то снимала пробу у себя в столовой перед раздачей.
— «А» моё. Я свою морковку где хочешь узнаю.
— А я вообще не понимаю, в чём разница, — честно сказал Денис. — Мне оба нормально.
— А мне и тот и другой понравились, — сказала Соня. — Правда.
Вера достала из-под чехла чек и развернула.
— «А» — Риммы Георгиевны. «Б» — мой.
Гена открыл рот, закрыл его, а потом просиял.
— Ну так. Я ж «Б» выбрал. Значит, твой вкуснее. Вер, вот видишь, я же говорил, что обижаться не на что.
— Пап, ты за час два раза разное сказал, — засмеялся Денис.
— Я говорил, что вкуснее. А про то, чей, речи не было.
Римма Георгиевна не смеялась. Она ещё раз попробовала из миски «Б» и положила вилку.
— А почему они одинаковые? Ты где колбасу брусочком резать научилась?
Ответить Вера не успела, у Гены зазвонил телефон.
— Тётя Нина. Сейчас всех по очереди поздравлять будет, она по-другому не умеет.
Он включил громкую связь и положил телефон посреди стола, между рулетиками и печенью трески.
— Геночка, с наступающим! Римма у вас? Римма, с праздником, дорогая. Денис, Соня, всех обнимаю.
— Спасибо, Нина. И тебя.
— Верочка, ну что, получился оливье? Я ж тебе всё по граммам продиктовала, и про шесть яиц, и про брусочек. Римма, ты хоть похвалила её? Она так старалась, чтоб тебе как дома было. Три раза мне звонила, всё переспрашивала.
За столом стало так тихо, что было слышно, как у соседей сверху двигают стулья.
— Да, Нина, всё хорошо, — сказала Римма Георгиевна. — С праздником.
Гена торопливо выключил громкую связь и ушёл с ним в коридор, на ходу объясняя тёте, что связь плохая. Свекровь встала и пошла на кухню.
Вера пошла за ней. Римма Георгиевна стояла у своей сумки и складывала в неё пустые контейнеры, один в другой, как матрёшку.
— Гена меня после курантов отвезёт. Или прямо сейчас, если ему не трудно.
— Римма Георгиевна.
— Ты у Нинки рецепт выспрашивала. За моей спиной.
— Я у вашей родной сестры спросила, а не у соседки. Я хотела, чтобы вы сели за стол и почувствовали себя как дома.
— У себя, Вера, я с закрытыми глазами любую ложку найду. — Свекровь защёлкнула крышку. — А тут меня посадили, как гостью. Отдыхай, мама. А я не умею отдыхать на Новый год, Вера. Я новогодний стол всю жизнь накрываю. Лёня тридцать первого с завода приходил, а у меня уже всё стоит. Гена маленький под столом сидел, колбасу таскал. Лёни не стало, а я всё равно накрывала. Потому что если я не накрою, то я кто?
— Мама Гены. Бабушка Дениса.
— Старуха, которую в гости позвали. Я этот салатник на свадьбу получила, я в нём всю жизнь оливье подаю. Привезла его сегодня и думаю: а куда ставить-то? У тебя же всё своё. Ты и оливье мой сделала. Так я тогда зачем?
Вера помолчала, потом прикрыла дверь в комнату.
— Вы помните первый Новый год, когда Гена меня к вам привёл?
— Ты тогда весь вечер молчала, я думала, ты гордая.
— Я шубу тогда привезла. В мамином судке, через весь город на автобусе, на коленях держала.
— Что-то не припомню.
— А у меня из головы не выходит. Вы её сразу в холодильник поставили и сказали, что две шубы на одном столе — это неприлично. Я её потом домой увезла и неделю сама доедала.
Римма Георгиевна перестала складывать контейнеры.
— Ну, может, и сказала. Я ж не со зла. Две шубы правда много.
— Я вас ни в чём не обвиняю. Только я после этого двадцать шесть лет возила к вам нарезку. Сыр, колбасу, хлеб и мандарины. Ни разу больше ничего своего не привезла. А сегодня первый раз в жизни свой стол накрыла, и вы его переставили, пока я переодевалась.
— Я как лучше хотела.
— Я тоже. Поэтому ваш оливье и сделала.
Свекровь опустила последний контейнер в сумку и вдруг спросила:
— А Гена-то «Б» выбрал.
— Я видела.
— Всю жизнь мой ест и не отличил.
— Он не на вкус выбирал, Римма Георгиевна. Он выбирал, чтобы никто не обиделся. Он и тогда, с шубой, так выбирал. Только тогда вы рядом сидели, а сегодня я.
Римма Георгиевна ничего не ответила.
— И ещё одно, — сказала Вера. — Соня сегодня первый раз в нашем доме. Её рулетики вы к хлебнице отнесли. Я не хочу, чтобы она потом свои салаты к нам в сумке туда и обратно возила.
— Ты из меня злыдню-то не делай.
— Я вас злой и не считаю. Я вам место за столом держу. Только стол мой.
— И что, мне теперь со своим не приезжать?
— Наоборот, привозите. С оливье, с шубой, с чем хотите. Только ставим рядом, а не вместо.
— Две шубы на одном столе неприлично.
— Это у вас было неприлично. А у меня можно.
Свекровь посмотрела на свою сумку с контейнерами, потом на Веру и вздохнула так, будто сдавала смену.
— Ладно. Доставай свою шубу. И оливье свой неси, раз уж Гена его от моего не отличил.
Когда они вернулись в комнату, Денис рассказывал Соне, как в детстве на спор съел у бабушки полсалатника оливье и потом до утра не мог уснуть. Соня смеялась уже не так осторожно, как в начале вечера.
Вера унесла на кухню миски с буквами и вернулась со своим оливье и своей шубой. Подвинула хрусталь, освободила место. Две шубы встали бок о бок, одинаковые по цвету, только её в круглой миске, а свекровина в прямоугольной форме.
Из коридора вернулся Гена, сунул телефон в карман и остановился.
— О, две шубы. Мам, это ж неприлично.
— Сиди и ешь. У Веры можно.
Гена посмотрел на мать, потом на жену и решил ничего не уточнять. Сел, придвинул к себе тарелку и потянулся было к хрусталю, но рука на полпути передумала и зависла над столом.
— Пап, ты определись уже, — сказал Денис. — И кстати, посуда завтра твоя.
— Это почему? Я же Верин выбрал. Вкуснее.
— Ты бабушкин искал, а нашёл мамин. Спорили на то, что отличишь. Не отличил.
— Это нечестно. Это был эксперимент.
— Слепой, — сказала Вера. — По всем правилам.
— Вот, — сказала Римма Георгиевна. — Мать с женой перепутал, теперь мой тарелки.
Гена хотел возразить, но понял, что сегодня за этим столом союзников у него нет, и положил себе шубы. Из обеих форм по ложке, чтобы никто не придрался.
Соня наклонилась к Вере.
— А можно мне потом рецепт этого салата с печенью? Денис так рассказывал, что я думала, он преувеличивает.
— Можно. Там ничего сложного, главное, печень хорошую брать, мурманскую.
Римма Георгиевна услышала, взяла ложку и, ни на кого не глядя, положила себе салата с печенью трески. Пожевала.
— Солёно.
— В Мурманске так едят.
— Ну, у вас там на севере всё не как у людей.
И положила себе ещё ложку.
Денис толкнул отца локтем.
— Пап, а ты какую шубу больше будешь? Мамину или бабушкину?
Гена переводил взгляд с одной формы на другую и в конце концов взял чистую вилку.
— Я, пожалуй, с баклажанов начну.
— Там чеснока много, — предупредила Соня.
— И мне положи, — сказала Римма Георгиевна. — Два. Посмотрим, что там у них в Ставрополе на праздник едят.
«Я оплачу сама» — объявила невестка свекрови в ресторане, не зная, что начнёт войну за свою свободу