— Подвинься, это семейное гнездо, а ты тут вообще никто!
Золовка поставила чемодан прямо посреди прихожей, на тот самый половичок, который Лада стелила своими руками, и пошла в комнаты — не разуваясь.
— Сёма, я тут поживу пока, — крикнула она куда-то вглубь дома. — С Костиком моим. Воздух свежий, ему полезно.
ада стояла у косяка. За спиной золовки, в проёме кухни, маячил муж — Семён уткнулся в телефон, будто там сию секунду решалась судьба мира.
Дом стоял в посёлке под Серпуховом. Отец Семёна, Пал Палыч, умер три года назад, оставив сруб с печкой, террасой и заросшим участком. Лада тогда вошла сюда как в сарай: гнилые рамы, протекшая кровля, на кухне — голые провода. За три года она выскребла из этого дома всё, что могла. Новые окна — сто двадцать тысяч. Котёл — восемьдесят. Кровля, проводка, плитка в санузле. Считать не хотелось. Получалось — почти на её одну зарплату аналитика, пока Семён «искал себя» между подработками.
— Жанна, ты бы предупредила, — выдавил он из кухни. Не вышел. Сказал в экран.
— А чего предупреждать? Дом-то родной! — Жанна уже хозяйничала в шкафу, перевешивала Ладины кофты на дальнюю штангу. — Папин дом. Значит, и мой тоже. Это, дорогая, называется — семейное.
На ней блестел крупный браслет-цепь, тяжёлый, с замком в виде сердца, — звякал о дверцу шкафа при каждом движении. Велюровый костюм цвета фуксии обтягивал круглый живот.
Лада молчала. Считала про себя.
— Кстати. — Жанна обернулась, оглядела кухню с прищуром. — Ты б научилась готовить. Котлеты вон сухие. Костику нельзя такое, он у меня нежный.
Костик — это который второй муж. Костика-ребёнка пока не было, был живот на пятом месяце. Лада уже запуталась, кого тут жалеть приказано.
— Я мать почти, — добавила Жанна, погладив живот. — Мне нужнее. Понимать надо.
Семён вышел наконец на крыльцо. Курить. Статус «решаю проблему» он сегодня исполнял исключительно на улице.
К обеду Жанна освоилась окончательно. Переставила всю посуду — Ладины тарелки убрала на верхнюю полку, свои термокружки выставила на видное место. Открыла холодильник, поцокала языком.
— И этим вы питаетесь? Майонез самый дешёвый. Жлобство какое.
Она выложила на стол свои припасы: пакет сушек, банку шпрот, пастилу в коробке. Расставила так, будто это её кухня, а Лада зашла в гости и засиделась.
— Сёма! — позвала она в окно. — Ты ей объяснил вообще, как тут будет?
Семён зашёл. Сел. Огурец взял с тарелки, хрустнул. На жену не смотрел.
— Лад, ну… она же беременная. Куда ей сейчас по съёмам мотаться.
— У неё своя квартира, — ровно сказала Лада.
— Однушка! — взвилась Жанна. — Однушка в Чехове, два с половиной миллиона от силы! А дом этот — шесть, не меньше! Где справедливость, я вас спрашиваю?! Папа что, для одного Сёмки строил?! У меня ребёнок будет! По-честному если — половина дома моя. Вот сядем, посчитаем!
Вот она и сказала. То самое.
Лада поставила чашку. Не резко. Просто поставила.
— Половина, — повторила она.
— А ты думала! На всё готовенькое пришла, дом отделала — за чей счёт, спрашивается?
— За мой, — сказала Лада. — До рубля за мой.
В Семёне что-то дрогнуло. Он смотрел в стол, водил пальцем по клеёнке. И вдруг тихо, ни к кому:
— Может, и правда… я эгоист. Жанка с ребёнком же. А я — что, мне одному всё?
Лада повернулась к нему медленно.
И тут стало смешно. Потому что был один факт, который ни Жанна, ни Семён, кажется, всерьёз не держали в голове.
— Сём, — сказала Лада негромко. — А на кого дом оформлен?
Семён замер с огурцом.
Наследство после Пал Палыча в своё время бросили на полпути. Семён к нотариусу сходил один раз, бумажку какую-то подписал и забыл. Дом так и висел на матери — на Тамаре Кузьминичне. Все три года, пока Лада меняла окна и котёл, юридически она вкладывалась в чужое.
— На маму, — сказала Жанна и заулыбалась. — Вот именно! На маму. Значит, мамино слово и решит. Звони ей, Сём. Пусть рассудит по-родственному.
Семён схватился за телефон с явным облегчением. Наконец-то нашёлся кто-то главнее. Кто-то, кто скажет, как правильно, и снимет с него этот невыносимый груз — иметь своё мнение.
— Мам, тут такое дело… Жанка приехала… ну, насчёт дома… Приезжай, а? Рассуди.
Тамара Кузьминична приехала на следующий день, к полудню, на такси из города.
Села во главе стола — по праву. Маленькая, прямая, в строгой тёмно-синей жакетке с большой брошью-камеей у горла. Брошь поблёскивала, как медаль. Сложила руки. Оглядела всех — сына, дочь, невестку — по очереди, без спешки.
Жанна сразу пошла в наступление:
— Мам, ну ты же видишь! Я беременная, мне жить негде толком, однушка эта… А они тут вдвоём в шести комнатах. По справедливости же надо! Папин дом — он общий!
Семён молчал и ждал. Прямо физически подался к матери — как в детстве, когда верил, что мама сейчас разрулит, накажет виноватого, погладит правого.
Тамара Кузьминична дослушала. Помолчала.
— Дом я продаю, — сказала она спокойно. Буднично, как про погоду. — Уже и человека нашла, риелтор в среду приведёт.
За столом стало тихо.
— Как продаёшь? — Жанна привстала.
— Так. Оформлен на меня — мне и решать. Деньги поделю поровну. Вам с Сёмой по доле. Себе оставлю на дом престарелых — есть хороший, в Пущино, с медсёстрами. Устала я одна. И от вас обоих устала.
— Мама! — Семён будто проснулся. — Это же папин дом! Я тут вырос!
— Вырос. И уехал. И три года носа не казал, пока жена твоя тут одна корячилась. — Тамара Кузьминична посмотрела на Ладу, коротко, без тепла, но и без зла. — Она хоть руки приложила. А вы оба теперь — делить.
Жанна открыла рот. Закрыла. Браслет на её руке замер — она вцепилась в край стола, и тяжёлый замок-сердце глухо стукнул о столешницу. Сесть обратно сил уже не хватило — так и осталась стоять, держась за стол, как за поручень в трясущемся автобусе.
Семён вышел. На балкон второго этажа — тот, что Лада обшивала вагонкой прошлым летом. Стоял там в темноте долго.
Лада поднялась к нему позже. Не обнимать — просто встала рядом у перил.
— Я думал, она за меня, — сказал он в темноту. — Всю жизнь думал. А она… просто продаёт. И всё.
Лада не ответила. Тут отвечать было нечего. Он терял не шесть комнат. Он терял мать, которой никогда, оказывается, и не было — была Тамара Кузьминична, которая всех пересчитала и со всеми решила.
Они уехали через две недели.
Сняли двушку в Серпухове, тридцать пять тысяч в месяц. Своё. Маленькое, чужое, съёмное — но без живота во главе стола, без камеи, выносящей приговор, без вечного «папин дом».
Доля от продажи Семёну капнула. Лада к этим деньгам не притронулась — пусть лежат, его. Свои она и так знала, сколько.
Жанна осталась в Чехове, в своей однушке. Звонила первое время — то Семёну, то даже Ладе. Жаловалась: мать денег почти не дала, на дом престарелых ушло, ребёнок родился, тяжело, несправедливо. Костик-муж куда-то делся ещё до родов. Соседка по съёму, та, что когда-то с Семёном на одном складе работала, как-то обмолвилась: видела Жанну в очереди в собес, с коляской, всё кому-то по телефону доказывала про справедливость.
Тамара Кузьминична переехала в Пущино. Сыну не звонила. Семён ей — пробовал, пару раз. Гудки, и всё.
Лада в новой квартире первым делом разобрала коробки на кухне. Свои тарелки — те самые, что Жанна загнала на верхнюю полку, — достала и расставила на уровне глаз, как ей удобно. Дверцу закрыла.
— Пора мне выгнать всех наглецов из нашей квартиры! — заявила жена и приступила к решительным действиям