Регина стояла в прихожей с пакетом из аптеки и не успела расстегнуть второй ботинок. В пакете лежали подгузники за тысячу сто, пачка пелёнок и крем под подгузник за четыреста восемьдесят. Чек она убрала в карман куртки, где уже лежали другие: с февраля она ни одного не выбросила.
— Логично, — отозвалась из кухни Лиля. — Она в садике до двух. Потом свободная.
— И ей самой удобнее, она же здесь живёт. Рустам, передай чак-чак.
Регина сняла ботинок, прошла на кухню и поставила пакет на табуретку, прямо на Лилину сумку.
— Привет. Так что мне удобнее?
Гузель и не подумала смутиться. За пятнадцать лет у окна выдачи документов эта способность у неё отпала.
— Регин, ну а что такого? Ты одна, семьи нет, значит, мама на тебе. Мы всё обсудили, пока ты ходила в аптеку.
— Вдвоём. Без меня.
— Втроём, — Лиля кивнула на Рустама. — Он тоже за.
Рустам перестал жевать, но так ничего и не сказал. Говорил он вообще редко, зато чак-чак брал так методично, что к концу любого семейного совета на тарелке оставался один мёд.
Регина вынула из кармана чеки и разгладила их на клеёнке.
— Хорошо, давайте считать дальше. Пока я на работе, с мамой сидит Нина Петровна. Четыре часа в день по двести пятьдесят, двадцать два рабочих дня — двадцать две тысячи в месяц. У мамы пенсия двадцать четыре восемьсот. Дадут группу, добавится тысячи четыре с половиной. А ещё подгузники, лекарства, коммуналка. К двадцатому числу пенсии уже нет.
— Мы же не отказываемся, — Гузель сложила руки на груди. — Будем помогать по возможности. Но у меня своя семья, Регин. У Тимура ипотека, каждый рубль на счету, Рустам на сменах.
— А у меня сделки, — Лиля показала телефон, будто сделки жили прямо в нём. — Рынок стоит, я третий месяц без комиссии.
— На мамин день рождения я торт возьму, — сказала Гузель. — «Наполеон», она его любит.
— А я буду консультировать по лекарствам. У меня клиентка — провизор, я ей двушку на Чистопольской продавала. Позвоню, она всё подскажет.
Регина собрала чеки в стопку.
— Отлично. Торт в мае, консультации по телефону. А за март Нине Петровне кто заплатит?
— Слушай, у мамы же должно что-то лежать, — сказала Лиля. — Она всегда говорила, что откладывает на чёрный день.
Гузель ответила раньше, чем сестра договорила:
— Какие у мамы накопления, с её-то пенсией? Это она для солидности так говорила.
Рустам повернулся к жене. Гузель потянулась за чайником, хотя чашка у неё стояла полная.
Из маминой комнаты донёсся скрип кровати. Мама, которая полчаса назад просила повернуть её к окну, ухватилась здоровой рукой за поручень и отвернулась к стене.
В понедельник без десяти семь в раздевалке группы «Капелька» Регину уже ждала очередь.
Тагир держал банку с жуком, которого вчера нашёл на подоконнике в подъезде. Алине не терпелось сообщить, что у кошки Муси будут котята, «целых пять, ну или три». Савелий ничего не сообщал: он молча обхватил Регину за ногу и стоял так, пока мама не расцепила его руки и не убежала на автобус.
— Регина Ильдаровна, а жук будет у нас жить?
— До обеда поживёт, а потом выпустим. Он тоже по маме скучает.
Тагир подумал и согласился.
Регина тем временем вполголоса пересказывала помощнице воспитателя вчерашний разговор на кухне. Зульфия-апа, пятьдесят восемь лет, тридцать из них в этом саду, раскладывала ложки по столам и слушала вполуха. На слове «свободная» ложки вернулись в лоток.
— Вот как. А что на следующей неделе у тебя вторая смена до семи, они в курсе?
— В курсе. Просто забывают.
— А что у тебя двадцать шесть душ и театральный кружок по четвергам, куда очередь до осени? А что мама три часа лежит одна, пока ты здесь поёшь «В траве сидел кузнечик»? Пусть твоя Гузель придёт сюда на недельку. Одна. Посмотрю я, как она запоёт к четвергу.
Вечером Регина написала сёстрам в «Макс», каждой отдельно:
«Девочки, мне в субботу, 4 апреля, к неврологу, спина. Записывалась ещё в феврале. Посидите с мамой с девяти до часу? Мне бы одну субботу в месяц, больше ничего не прошу».
Гузель ответила через двадцать минут:
«Регин, в субботу сватья приезжает из Челнов, я с утра на рынок, потом готовить. Давай в другой раз?»
Лиля ответила через час:
«У меня показ в 11, клиенты с одобренной ипотекой. Сорвутся — полгода их не поймаю. Может, врача перенесёшь? Спина же не горит».
Регина открыла запись к неврологу. Если отказаться от субботы, следующее свободное окно будет только первого августа.
В пятницу, двадцать седьмого марта, она написала ещё раз: «Нине Петровне за март двадцать две тысячи. Мамина пенсия ушла на лекарства и коммуналку. Давайте сложимся: по семь с каждой, восемь добавлю я».
«Давай в апреле, у Тимура платёж», — ответила Гузель.
Лиля написала в 18:40:
«Регин, у меня сейчас пусто, честно. Квартал провальный, ни одной сделки. Как только что-то будет — сразу тебе».
Регина перевела Нине Петровне двадцать две тысячи со своего счёта. В приложении этот счёт так и назывался — «Студия». Потом она помыла маму и покормила её тыквенной кашей с ложки, потому что правая мамина рука лежала на одеяле как чужая. Будильник поставила на половину одиннадцатого: маму надо было поворачивать каждые два часа.
В 22:15 во «ВКонтакте» у Лили появилась новая публикация. Ресторан на Кремлёвской набережной, за окном подсвеченный Кремль, на столе рыба на длинном блюде, бокалы и восемь улыбающихся людей с одинаковыми бейджами. Подпись: «Закрыли квартал! Лучшая команда!»
Регина положила телефон экраном вниз и пошла поворачивать маму. Когда она вернулась, телефон звякнул ещё раз.
Под фотографией Гузель поставила сердечко.
К неврологу Регина в ту субботу так и не попала, запись пропала. В ночь на понедельник маму пришлось перестилать два раза. Во второй раз, в начале четвёртого, Регина просунула руку маме под лопатки, потянула на себя, и в пояснице щёлкнуло так, что перед глазами всё побелело.
Она опустилась на пол у кровати, прямо на мокрую простыню, которую успела стянуть. Встать не получалось. Перед глазами были ножка кровати и тапок, закатившийся под тумбочку. Сверху с края кровати свесилась мамина левая рука, медленно нашарила её макушку и стала гладить по волосам. Пальцы слушались плохо и всё время сбивались.
— Нормально, мам. Сейчас.
Минут через десять она поднялась, держась за батарею, достала из шкафа сухую простыню и перестелила кровать по кусочку: подвернула угол, постояла, подвернула второй.
Утром она выпила таблетку, повязала мамин шерстяной пояс и пошла на работу. Тагир спросил, почему она ходит как робот. Регина ответила, что учится ходить как робот, и до обеда вся группа ходила как роботы.
В среду в десять утра, перед второй сменой, позвонила Гузель. Без «привет».
— Регин, мы тут с Лилей посоветовались. Тебе надо уволиться.
— Кому надо?
— Всем. Сама посуди: оформишь уход, будешь дома, сиделку отпустишь. Двадцать две тысячи сэкономишь. Тебе за уход ещё и доплачивать будут.
— Тысячу двести в месяц, Гузель. И то если я нигде не работаю. А сейчас я получаю сорок одну.
— Ну и что? Зато нервов меньше. Куда тебе одной сорок одна?
Лиля, похоже, сидела рядом, потому что её голос возник в трубке безо всякого перехода:
— И с реабилитацией не переживай. Ты же на студию копишь. Сколько там у тебя, шестьсот? Вот тебе и деньги на маму. Зачем тебе одной студия, ты и у мамы прекрасно живёшь.
Регина стояла у окна с маминой кружкой-поильником, которую только что помыла.
— Было шестьсот сорок. С февраля ушло сто десять. Курс реабилитации — сорок две. Нине Петровне за март — двадцать две. И ещё сорок шесть — это кровать с поручнями, такси до больницы и разница между пенсией и аптекой.
— Ну вот видишь, там ещё полно, — обрадовалась Лиля.
Регина поставила поильник на сушилку носиком вверх и нажала «отбой».
В тот же вечер она расчертила тетрадь в клетку на столбцы, как расписание группы: дата, на что, сколько, чек есть или нет. Получилось четыре плотных страницы.
В четверг, шестнадцатого апреля, после первой смены, Регина сидела в маленьком кабинете при соцзащите. Юрист бесплатной консультации Эльмира Рашидовна, седая, с очками на цепочке, листала тетрадь и не перебивала.
— Аккуратно, — сказала она наконец. — Даже такси записали.
— Я воспитатель. Без графика у меня двадцать шесть человек разбегутся.
Эльмира Рашидовна закрыла тетрадь.
— Взрослые трудоспособные дети обязаны содержать нетрудоспособных нуждающихся родителей, это статья восемьдесят седьмая Семейного кодекса. Размер выплаты с каждого суд определяет в твёрдой денежной сумме, исходя из материального и семейного положения всех детей, в том числе той, что ухаживает сама. Расходы на лечение и реабилитацию — отдельно, это статья восемьдесят восьмая. Чеки храните дальше: нуждаемость доказывают расходами. А если сёстры согласятся миром, нотариально удостоверенное соглашение об уплате алиментов будет иметь силу исполнительного листа.
— А в суд подаёт кто? Я?
— Мама, это её право. Вы можете быть её представителем по доверенности. Иск подаётся мировому судье по месту жительства истца.
— Она после инсульта. Говорит медленно, правая рука не работает.
— Подпишет левой: закон не требует какой-то определённой руки. А нотариус может приехать на дом и удостоверить доверенность.
Регина вышла на улицу, постояла у остановки и пропустила свой автобус. Потом набрала нотариуса, которого посоветовала Эльмира Рашидовна.
Через неделю проект соглашения лежал у мамы на тумбочке. Мама читала его долго, по строчке, и придерживала лист здоровой рукой, чтобы не съезжал. Регина тем временем написала сёстрам:
«16 мая у мамы день рождения. Приходите все к двум. Будет разговор про деньги».
«Опять про деньги?» — ответила Лиля.
«“Наполеон” я уже заказала», — ответила Гузель.
Мама дочитала до последней строчки, поманила Регину левой рукой и сказала:
— Санию позови. И Флюру. Пусть видят.
В субботу, шестнадцатого мая, Регина встала в пять утра и к одиннадцати напекла сорок эчпочмаков. Маме исполнялся семьдесят один год. Она сидела в коляске во главе стола, в бирюзовом платке, который Сания-апа подарила ей на прошлый юбилей, и следила за всеми внимательно, как за доской в шашках.
Гузель принесла «Наполеон» в прозрачной коробке и забыла отклеить ценник: тысяча девятьсот. За ней шёл Рустам с букетом и пакетом яблок. Лиля опоздала на сорок минут и ещё десять договаривала в прихожей по телефону: «Да, собственник готов уступить, но не больше трёхсот».
Сания-апа, мамина младшая сестра, шестьдесят шесть лет, в прошлом завуч, оглядела стол.
— Торт купили, цветы купили. Вот она, помощь. А ты, Регина, что, только сорок эчпочмаков? Не стыдно?
— Сания, не начинай с порога, — сказала Флюра-апа, папина старшая сестра. Ей было семьдесят четыре, и она уважала порядок во всём, даже в ссорах.
Выпили чаю, поздравили маму, Рустам перешёл на яблоки. Когда Гузель взялась резать «Наполеон», Регина достала из шкафа папку.
— Пока все здесь, я прочитаю одну бумагу. Пять минут.
— Регин, ну день рождения же, — поморщилась Лиля.
— Поэтому и сейчас. Мамины расходы за месяц. Сиделка — двадцать две тысячи. Подгузники, пелёнки, крем, перчатки — шесть восемьсот. Лекарства — семь девятьсот. Еда, мамина часть, — девять с половиной. Коммуналка — шесть двести. Такси к врачам — две четыреста. Итого пятьдесят четыре восемьсот. Мамина пенсия с ежемесячной выплатой по инвалидности — двадцать девять двести. Не хватает двадцати пяти шестисот.
Она говорила ровно, как на родительском собрании, когда объясняла, сколько стоят краски на год.
— Делим на троих. С каждой по восемь пятьсот, оставшиеся сто рублей я беру на себя. Реабилитация — сорок две тысячи за курс, врач сказал, нужно два курса в год. По четырнадцать тысяч с каждой за курс. Ночи, мытьё, выходные, больница — это моё, это я в расчёт не включаю. Вот проект соглашения, его подготовил нотариус. Подписываем, и больше никто никому не звонит и не напоминает.
— Ты с ума сошла? — Лиля отодвинула тарелку. — Нотариус? Мы что, чужие?
— Именно своим так и проще. Бумага напоминает вместо меня.
Гузель положила нож на коробку от торта.
— Всё с тобой понятно. Ты на матери зарабатываешь. Живёшь в её квартире бесплатно, пенсию её получаешь, а теперь ещё с нас по восемь пятьсот.
— Гузель, — сказала Сания-апа, — за какую квартиру ей платить? За ту, где она третий месяц не спит?
Регина вынула из папки пачку чеков, перетянутую резинкой, и положила перед сестрой.
— Пенсия приходит на мамину карту. Все чеки с февраля здесь. Хочешь — забирай папку и карту. И маму вместе с ними. Я серьёзно, Гузель. Отвезу в любой день.
Гузель на чеки даже не взглянула. Зато Лиля оживилась, как будто наконец заговорили о её специальности.
— Есть же нормальный вариант. Частный пансионат в Высокой Горе, уход круглосуточный, шестьдесят пять тысяч. Мамину пенсию туда, а квартиру сдать: двушка здесь сдаётся тысяч за тридцать пять в месяц. Ты бы как раз накопила на свою студию, раз тебе так хочется.
Регина закрыла папку.
— Мама остаётся со мной. Насовсем. Никто её никуда не повезёт, ни в Высокую Гору, ни в какую студию. Поэтому я и прошу подписать: мама живёт со мной, а платим за неё мы втроём.
Мама шевельнулась в коляске и начала:
— Я…
— Мам, тебе нельзя волноваться, — перебила Гузель.
— Регина, ну зачем эти бумажки? — Флюра-апа покачала головой. — В наше время родные между собой так договаривались, без нотариусов. По совести.
— В наше время мы свекровь втроём по очереди мыли, — ответила Сания-апа. — И никто не говорил мне, что раз я младшая невестка, то мне одной и мыть. Лиля, а квартал ты закрыла или нет? Я фотографию видела. Там рыба на блюде длиной с меня.
Лиля покраснела до самых серёжек.
— Это корпоратив, за него фирма платила! Мне что, надо было отказаться?
— Надо было сиделке семь тысяч отправить. Рыба бы не обиделась.
Гузель задвинула проект соглашения под коробку с тортом.
— Ничего я подписывать не буду.
— И я не буду, — сказала Лиля.
— Тогда в суд подаст мама, — сказала Регина. — А я буду её представителем.
— Мама! — Гузель развернулась к коляске. — Скажи ей!
Мама подняла голову. Слово далось ей с трудом, но прозвучало отчётливо:
— Согласна.
— Позор на всю родню, — сказала Флюра-апа и пошла в прихожую за пальто.
Рустам взял со стола копию расчёта, сложил её вчетверо и убрал во внутренний карман пиджака. Гузель этого не заметила.
В воскресенье в восемь утра Гузель написала пост в закрытой группе «Галиевы и все-все» в «Одноклассниках». В группе было сорок два человека, и обычно там выкладывали открытки с добрым утром.
«Родные, нужен ваш совет. Регина хочет подать на сестёр в суд из-за мамы. Требует деньги через нотариуса. Это нормально — судиться с родными?»
Первой в комментариях ответила Флюра-апа: «Ненормально. Сор из избы не выносят».
В 9:12 написала Сания-апа:
«ГУЗЕЛЬ. Я ТЕБЕ В ВОСЬМИДЕСЯТОМ ГОДУ ПЕЛЁНКИ РУКАМИ СТИРАЛА. РЕГИНА ТРЕТИЙ МЕСЯЦ МОЕТ ТВОЮ МАТЬ. ПРИЕЗЖАЙ В СУББОТУ, ПОКАЖУ КАК».
Следом отозвалась Наиля-апа из Альметьевска, папина двоюродная сестра:
«Я НЕ ЗНАЮ КАК УБРАТЬ БОЛЬШИЕ БУКВЫ НО Я С САНИЕЙ. РЕГИНОЧКА ДЕРЖИСЬ».
Двоюродный брат Айдар написал: «Лиля, пришли адрес ресторана, мы тоже хотим закрыть квартал».
Дядя Марат, муж Сании-апы: «Поддерживаю Санию. Выбора мне всё равно не оставили».
В 9:40 Гузель удалила свой пост. Наиля-апа тут же выложила в группе скриншот с подписью: «ВИДЕЛА УЖЕ».
Флюра-апа прислала открытку с голубями и надписью «Мир вашему дому».
Регина читала всё это вслух, пока кормила маму кашей, и мама смеялась половиной лица, той, которая её слушалась.
Для суда Эльмира Рашидовна попросила выписку по маминым счетам за два года, чтобы было видно: сбережений нет. В среду вечером Регина села с телефоном у маминой кровати, и мама по одной цифре продиктовала код от банковского приложения.
Выписка грузилась долго. Пенсия, ЕДВ, коммуналка, аптека, снова аптека. Четырнадцатого октября 2024 года вклад закрыт, на счёт поступило триста тысяч сто двенадцать рублей. В тот же день — перевод: триста тысяч рублей, получатель Гузель Ильдаровна Ф.
— Мам.
Мама долго смотрела в потолок. Потом заговорила, медленно, с паузами там, где раньше паузы не требовались:
— Тимуру. На первый взнос. Гузель просила. Сказала: Рустаму не говори, он гордый, не возьмёт.
— Она отдавала?
— Два раза. По десять.
Двадцать тысяч из трёхсот. Регина положила телефон на одеяло.
— Эльмира Рашидовна сказала приложить выписку. Мам, я не буду прикладывать всю. Возьму только последние полгода, там и так видно, что денег нет.
Мама левой рукой подтолкнула телефон обратно к ней.
— Прикладывай. Всю. Пусть по-честному.
Во вторник, второго июня, в восемь утра Регина отправила сёстрам заказные письма с описью: копии иска со всеми приложениями. В девять она сдала иск в канцелярию судебного участка мирового судьи по месту жительства мамы. Внизу заявления стояла мамина подпись левой рукой, крупная и косая, как у первоклассника. К иску была приложена нотариальная доверенность на Регину, которую нотариус оформила на дому.
Гузель получила письмо в пятницу и, не вскрывая, убрала его в ящик с квитанциями. В этот ящик у них в семье заглядывал только Рустам: за свет и газ всегда платил он.
В среду, десятого июня, в начале восьмого вечера у Регины пискнул телефон. Уведомления по маминой карте приходили на него: «Поступление 8 500 ₽. Рустам Ф. Сообщение: Маме на содержание. Июнь».
Через пятнадцать минут позвонили в дверь. Рустам держал упаковку подгузников.
— В аптеке сказали, этот размер.
Он сел на кухне, от чая отказался и стал вертеть пустую чашку на блюдце.
— Я выписку видел. В письме.
— Рустам-абый, я не хотела так. Это мама сказала приложить.
— Правильно сказала, — он повернул чашку ещё на четверть оборота. — Гузель мне тогда объяснила: премия, плюс пять лет откладывала. А я ещё гордился, какая у меня жена хозяйственная. Тимуру на первый взнос хватило.
— Она маме два раза по десять вернула.
— Остальное буду отдавать я. По пятнадцать каждый месяц, маме на карту. И восемь пятьсот, как у тебя в расчёте. Пока суд не решит.
— А Гузель?
— Гузель два дня плакала. Ты пойми, Регин, она не жадная. Тимур её просил никому не говорить: у его тестя с тёщей спеси много, им сказали, что взнос дали мы. А потом мама слегла. Гузель испугалась, что ты начнёшь всё считать и это всплывёт. Вот и нападала первой.
— Поэтому и сказала, что я на маме зарабатываю, — тихо ответила Регина.
— Двадцать пять лет с ней живу. Если Гузель кричит, значит, у неё что-то лежит в ящике.
В прихожей он задержался.
— Я в суд приду. В коридоре посижу.
Заседание назначили на четверг, девятое июля, на десять утра. Регина взяла отгул. Маму они с Ниной Петровной спустили к социальному такси с подъёмником, и всю дорогу мама держала на коленях папку с чеками, как сумочку в театре.
Зал у мирового судьи оказался маленьким: шесть стульев, стол секретаря, вентилятор. Гузель пришла без косметики, бледная, и села у самой стены. Рустам, как и обещал, остался в коридоре. Лиля принесла свою папку: договор на обучение сына, сто девяносто тысяч в год, график по ипотеке, тридцать одна тысяча в месяц, справка самозанятой о доходе.
Судья, женщина лет пятидесяти, говорила спокойно, будто речь шла о графике отпусков.
— Суд учтёт материальное и семейное положение каждой из сторон, а также то, что младшая дочь осуществляет уход лично. Взыскание, если оно будет, назначается в твёрдой денежной сумме.
— Я не отказываюсь, — сказала Лиля. — Я по восемь с половиной не потяну. Сын на платном, ипотека, я сама на нервах живу.
— Это суд учтёт.
— Я согласна платить, — тихо сказала Гузель. — Муж уже платит.
Судья повернулась к коляске.
— Роза Хамитовна, вы хотите что-нибудь сказать?
Мама выпрямилась, насколько позволяла коляска. Говорила она медленно, отделяя одно слово от другого:
— Я троих грудью кормила. Ни одну не спрашивала, свободная она или нет.
Секретарь перестала печатать. Лиля положила телефон на колени экраном вниз. Гузель смотрела на свои руки, и плечи у неё вздрагивали.
Через сорок минут судья огласила решение: с Гузели Ильдаровны — шесть тысяч рублей ежемесячно, с Лилии Ильдаровны — пять тысяч, начиная со дня подачи иска. Кроме того, каждая обязана оплачивать треть стоимости курсов реабилитации по подтверждённым расходам. Судья разъяснила, что мотивированное решение изготовят в течение пяти дней, а апелляционную жалобу можно подать в течение месяца со дня принятия решения в окончательной форме.
В коридоре Лиля догнала Регину у лифта.
— Пять тысяч. Ты ради этого устроила суд?
— Ради шестидесяти в год. Это почти полтора курса реабилитации.
Лиля открыла рот, потом закрыла и убрала телефон в сумку.
— По субботам у меня с утра показы. Третью субботу беру я, но после обеда.
Гузель стояла у окна, Рустам держал её сумку. Когда двери лифта уже съезжались, она сказала Регине через весь коридор:
— Первую субботу августа я приду. Покажешь, как её поворачивать?
Первого августа Гузель пришла ровно в девять. Она принесла свой фартук, что Регину удивило, и тапки, что удивило ещё больше.
— Подкладываешь простыню и тянешь на себя, — показывала Регина. — Руками маму не поднимай, спину надорвёшь.
— Не так, — сказала мама, когда Гузель потянула в другую сторону. — Регина делает по-другому.
— Мам, дай я научусь, — Гузель сдула прядь со лба. — Я тебе тоже дочь, между прочим.
Невролог принял Регину в одиннадцать, посмотрел снимки и сказал без всякой драмы:
— Грыжи нет, мышечное перенапряжение. Лежачего человека одной не поднимайте, купите скользящую простыню и зовите кого-нибудь на пару.
Из поликлиники Регина вышла в полдень, а дома её ждали только к часу. Она купила пломбир в стаканчике, села на лавочку и ела его медленно, деревянной палочкой, пока он не начал капать на пальцы.
В середине сентября в Арске упала и сломала запястье мать Рустама. Вечером у Фаизовых был общий разговор по громкой связи, и братья Рустама, Ринат из Челнов и Фарит из Нижнекамска, рассуждали очень складно.
— Гузель, ты ближе всех, — говорил младший, Ринат. — Сын у тебя уже взрослый, график сменный. Тебе и удобнее.
Гузель достала тетрадь.
— Значит, так. Сиделка в Арске двести в час, я узнавала. Нас три семьи, делим на три. Первая суббота наша, вторая твоя, Ринат, третья Фарита. И свободных тут нет, у тебя тоже жена имеется.
Братья замолчали. Через десять минут Регине пришло сообщение от сестры:
«Пришли мне свой расчёт. Тот, где подгузники. И телефон нотариуса».
Пятого октября Регина распечатала на работе мамину выписку за сентябрь, пока группа спала после обеда. Дома мама взяла лист левой рукой, поднесла к глазам и стала читать вслух, водя пальцем по строчкам:
— Гузель Ф., шесть тысяч, «Маме на содержание, сентябрь». Лилия С., пять тысяч, «Мама, сентябрь». Рустам Ф., пятнадцать тысяч, «Возврат, 4 из 19».
Курс реабилитации в сентябре Регина оплатила сама, а сёстры вернули ей по четырнадцать тысяч, каждая по чеку. Нине Петровне за сентябрь Регина заплатила с маминой карты. Счёт «Студия» в этом месяце она не открывала.
— Мам, у тебя в этом месяце плюс четыреста.
Мама опустила лист на одеяло.
— Тогда купи мне крем. Для рук, с облепихой. За триста восемьдесят.
— Ты же всегда говорила: мажь детским, деньги не трать.
— Это я вам говорила. Теперь себе позволю.
Регина открыла тетрадь в клетку и в столбце «Мама» записала: «крем — 380».
— Чек не выкидывай, — сказала мама.
– Получается, что платить будем мы, а квартира будет ваша? – возмутилась Лиза