— Ты из-за какого-то торта родную мою сестру за дверь выставляешь?
— Я не из-за торта, Костя. Я из-за слова «какого-то».
А начиналось всё с похвалы.
На свадьбе в четырнадцатом году Жанна съела три куска наполеона и попросила завернуть четвёртый в фольгу.
— Костик, ты где такую взял? — кричала она через весь зал. — Люди, вы поняли? Она это сама, ручками!
— Сама, — подтвердил Костя.
— Мариночка, ты теперь наша. Родная. Всё, приняли.
Принимали двенадцать лет.
Через три года из Подольска в Тулу уехали три банки варенья и противень.
— Противень верните, — сказала Марина в трубку в октябре.
— Какой ещё противень?
— Чёрный, с бортиком. В нём пирог ехал.
— Мариш, ну ты даёшь. Из-за железки человеку звонить.
Противень не вернулся. Марина купила новый за девятьсот сорок рублей и записала расход в тетрадку, где вела все свои цифры.
Заказы пошли в двадцатом. Сначала соседкам, потом через свадебного координатора Аню, потом уже с очередью на месяц вперёд.
— Она у нас балуется, — объясняла Жанна родне за столом. — Дома сидит, тортики крутит. Костик пашет, а она в фартучке.
— В прошлом месяце восемьдесят две тысячи, — сказала Марина.
— Ой, ну кто вас, самозанятых, считает.
В июне прошлого года был куплен планетарный миксер, в рассрочку на восемнадцать месяцев, по четыре девятьсот.
— Опять игрушки, — сказал Костя, заглядывая в коробку.
— Это не игрушка, это станок.
— Станок у нас на базе стоит. Двенадцать тонн. Марин, я в шесть выезжаю, рубашку погладь.
Он никогда не спорил в ответ. Уходил в комнату и делал телевизор громче.
Первым звоночком была Дашка и её единорог.
— Мариш, ну ты же своя, — говорила Жанна. — Тортик племяннице, единорожка, чтобы розовый весь. Девочке девять лет, войди в положение.
— Продукты четыре тысячи. Работы полтора дня.
— Слушай, ну ты как не родная. Мы тебя на свадьбу за свои возили.
Торт съели за двадцать минут, ели стоя, потому что стульев не хватило.
— Я про единорога напомню, — сказала Марина в мае.
— Ты сейчас серьёзно? — голос у Жанны сел. — Ты с сестры мужа деньги требуешь? С родной?
— Я про четыре тысячи продуктов.
— Всё, Марина. Всё. Я поняла, кто ты.
Через месяц Костя привёл домой напарника, без звонка, в половине девятого вечера.
— Жена сообразит чего-нибудь, — сказал он с порога.
— У меня в духовке макарон на сорок штук.
— Ну и отлично, макароны и поедим.
Кухонную дверь за вечер открывали шесть раз. Все шесть раз крышки просели, партия ушла в мусорное ведро.
— Кушать подано. Садитесь жрать, пожалуйста, — сказала Марина и поставила на стол сковородку.
— Чего? — не понял напарник.
— Кино такое было. Хорошее.
В июле Жанна позвонила насчёт своего юбилея.
— Приедешь за два дня, поможешь. Салатики, холодец, ну и торт, само собой.
— У меня двадцать четвёртого свадьба на сто двадцать человек.
— Так отложи ты свои пироженки. Мне сорок пять один раз в жизни бывает.
Марина не поехала. Отправила деньги и коробку эклеров транспортной компанией, и Жанна не ответила ни на перевод, ни на эклеры.
В тот вечер Марина впервые подумала, что в этом доме её работа — единственная, которую можно отложить. Костину смену отложить никто не предлагал. Жаннину — тоже.
В четверг двадцать седьмого августа, в шестнадцать сорок, позвонили в дверь.
На площадке стояла Жанна, за ней Валера с арбузом, за Валерой двое её мальчишек, дальше свекровь Тамара Петровна и Дашка, выросшая до двенадцати лет и до наушников.
— Раз ты готовишь вкусно, накрывай на всю родню, мы голодные приехали, — заявила сестра мужа с порога.
— Жанна, у меня в субботу заказ.
— Мы на два часа. Валера, арбуз неси.
— С юга едем, полторы тысячи отмотали, — сказал Валера и прошёл на кухню.
Кухня девять метров. За стол в комнате сели семеро.
— У меня бисквиты выстаиваются, — сказала Марина мужу в коридоре. — Муссы в кольцах. Конфи в морозилке.
— Мариш, ну люди с дороги.
— Сорок пять тысяч заказ. Двадцать предоплаты уже у меня на счету.
— Не начинай, — сказал Костя и пошёл резать арбуз.
Сначала съели всё, что стояло в холодильнике. Потом Жанна открыла морозильную камеру на балконе.
— Костик, у неё тут вообще всё в инее! — донеслось оттуда. — Мам, иди глянь, это же безобразие.
— В наше время холодильники размораживали раз в месяц, — отозвалась Тамара Петровна.
— Не трогайте камеру, — сказала Марина из комнаты.
— Да мы помочь хотим, чего ты!
Камеру выключили и открыли настежь. Шесть колец с ягодным конфи остались стоять на средней полке.
Потом дошла очередь до контейнера с кремом.
— Это творожное? — спросила Жанна, поддевая ложкой.
— Это крем на четыре килограмма.
— Ну вот, пацаны, намазывайте на хлеб. Мариночка, а ягодка? Малинку я видела.
Малину и голубику высыпали в вазу и поставили в центр стола. Тамара Петровна сказала, что ягода мелкая и что раньше была крупнее.
— Мам, а вон в стаканчиках что? — спросил старший.
— Кремчик какой-то. Бери ложку, ешь, не пропадать же.
К девяти вечера в кольцах не осталось ни одного мусса. Коржи Тамара Петровна нашла в шкафу, развернула плёнку и нарезала к чаю, потому что «сухие, но с вареньем пойдут».
Валера сходил в машину и притащил надувной матрас для мальчишек.
— Хорошо сидим, — сказала Марина, стоя в дверях комнаты.
— Чего? — обернулась Жанна.
— Кино. «Осенний марафон».
— Не смотрела я. Мариш, а чайку?
Считала она вслух, на кухне, при всех. Бисквитам сутки стабилизации, муссам восемь часов, конфи двенадцать на заморозку. До субботнего утра оставалось полтора дня.
— Да что ты трясёшься над едой, — сказала Жанна. — Еда, она чтобы её есть.
— Испечёшь ещё, — сказал Костя. — Не помрут твои богатые.
Ане Марина позвонила в половине двенадцатого, с лестничной клетки.
— Ань, я не вытяну субботу.
— Марин, ты чего? У меня невеста, у меня зал оплачен.
— Двадцать верну завтра утром. Ищи людей сегодня, я тебе три номера скину прямо сейчас.
— Ты понимаешь, что я тебе больше заказов не дам?
— Понимаю.
Утром на кухне пахло арбузом. Мальчишки спали на матрасе, Дашка на диване, чайник грела Тамара Петровна.
— Смотрите сюда, — сказала Марина и положила на стол листок. — Заказ сорок пять. Предоплату двадцать я вернула в девять утра, вот перевод. Продукты одиннадцать двести. Аня давала три заказа в месяц, теперь ноль.
— Ты нам счёт выставляешь? — Жанна поставила чашку. — Костик, она нам счёт выставляет!
— Я вам говорю цифру.
— Мы, значит, нахлебники. Валера, собирайся, мы тут лишние.
— Я ем, — сказал Валера.
— Раньше семьи вместе держались, — сказала Тамара Петровна. — Никто не считал, кто сколько съел.
— Мам, помолчи. Марин, ты чего людей позоришь? Ты из-за какого-то торта родную мою сестру за дверь выставляешь?
— Я не из-за торта, Костя. Я из-за слова «какого-то».
— Да одно и то же!
— Нет.
Уехали в одиннадцать, громко, забрав арбузные корки в пакете, потому что мусор вынесут по дороге.
Марина закрыла дверь, надела перчатки и пошла отмывать кольца.
— Будете у нас на Колыме — милости просим, — сказала она вслух, отскребая присохшее конфи. — Нет уж, лучше вы к нам.
На кухне никого не было, и шутку никто не оценил.
Три недели Костя жил спокойно. Жена не кричала, ужин стоял на плите, телевизор работал, и он решил, что отпустило.
За эти три недели Марина внесла остаток по миксеру, четыре платежа сразу, девятнадцать шестьсот. Инвентарь, упаковку и морозильную камеру перевезла на склад в Климовске. Нашла цех в Калининграде, сорок два метра, и однушку в двух остановках от него.
Квартиру, доставшуюся ей от матери в одиннадцатом году, сдала через агентство на год, семье с ребёнком, с заездом первого октября.
Уехала в последний понедельник сентября, пока Костя был в рейсе. Оставила на столе ключи, телефон агентства и записку в три строки: съезжать до тридцатого либо договариваться с новыми жильцами наравне со всеми. Номер сменила во вторник.
Весной Жанна листала ленту и остановилась на фотографии витрины с капкейками, где у прилавка стояла женщина в белом фартуке.
А в апреле Косте на рынке сказали, что Марину видели у моря, в куртке, с собакой, и что выглядит она лет на десять моложе.
— Пустоцвет, жду когда умру, чтобы квартиру забрать! — прошипела свекровь, когда я отказалась терпеть её контроль