— Нин, ты только не обижайся. Мама говорит, надо сделать тест.
Глеб сидел на краю дивана, крутил в пальцах ключи от машины и смотрел не на жену, а в телевизор. Телевизор был выключен.
— Какой тест? — Нина как раз гладила Митины брюки для подготовишки и не сразу поняла. — В садике опять какой-то анализ сдавать?
— На отцовство.
Утюг зашипел. Нина поставила его на подставку аккуратно, как ставят прибор, который потом придётся сдавать на поверку.
— Повтори-ка.
— Ну, ДНК. Чтобы точно. Нин, ну сама посуди: Митька рыжий. У нас в роду рыжих сроду не было. Мама все фотографии пересмотрела, до прабабки.
— А до моего деда ваша мама фотографии не пересматривала? Он у меня рыжий был, как самовар. Его на пристани в Кинешме так и звали — Медный.
— Ну… это ты так говоришь.
— Глеб, его фотография у нас в коридоре висит седьмой год. Ты мимо неё каждый день ходишь.
Глеб покраснел, но гнул своё:
— И потом этот твой… с работы. Который тебя на машине возит.
— Валерий Палыч? Ему шестьдесят один год, у него пятеро внуков. Возит он меня на хлебозавод весы поверять, потому что эталонные гири на себе не утащишь, там сто сорок килограммов. Кто тебе про него сказал?
Молчание. Глеб опять уставился в чёрный экран.
— Мама видела, — наконец признался он. — Вы у проходной из машины выходили, и ты смеялась.
— Господи, Глеб. Я смеялась, потому что Палыч анекдот рассказал. Про тёщу, кстати. Тебе бы понравился.
Нине бы разозлиться, накричать, заплакать, как в кино. А она стояла с горячим утюгом и чувствовала только одно: что-то здесь не сходится. Глеб был мужик неглупый, но к подозрениям ленивый. Шесть лет ему было всё равно, рыжий Митька или зелёный. В выходные он с сыном часами собирал конструктор и спорил, куда вставлять колесо. А тут вдруг дед на фотографии ему не довод.
— Это всё? — спросила она.
— Нет. — Глеб вздохнул так, будто ему предстояло нести шкаф на девятый этаж. — Я, наверное, к маме пока перееду. Нам надо пожить отдельно. Подумать.
— Подумать, — повторила Нина. — Ну что ж. Думай.
На следующий день в лаборатории Тоня Шмелёва слушала её, макая печенье в чай, и забыла его оттуда достать.
— Подожди. Он ДНК требует, а сам к мамке съехал? Нин, это не ревность. Ревнивый мужик дверь с петель снимает, а не к мамке с чемоданчиком едет.
— Вот и мне так кажется.
— А что мамка?
— А мамка, Тонь, мне вчера вечером позвонила. Сама. Первый раз за полгода, до этого она только Глебу звонила.
— И что сказала?
Нина помнила этот звонок дословно. Римма Аркадьевна говорила медленно, будто диктовала накладную:
«Ниночка, ты не обижайся на Глеба. Мужчины, они такие, им спокойствие нужно. Сделай этот тест, и дело с концом. Любовь любовью, а бумажка с печатью — вот она правду говорит. А слова — это так, воздух. Если тебе скрывать нечего, чего ты боишься?»
— А потом, — продолжала Нина, — между делом: «Ну а если, не дай бог, что не так, то и квартиру, сама понимаешь, придётся делить по справедливости. Глеб же семь лет вкладывался».
Тоня наконец вытащила печенье, оно развалилось и упало обратно в чашку.
— Ах вот оно что. Квартира.
— Вот-вот.
— Слушай, а квартира-то ваша как куплена? Напомни.
— Бабушкин дом в Кинешме продала, миллион девятьсот. Это первый взнос. Остальное ипотека, гасим вместе. Ещё четыре года платить.
— Ну так дом-то твой! Наследство!
— Мой, Тонь. Только Римма Аркадьевна в бумажках разбирается лучше нас с тобой вместе взятых. Тридцать лет товароведом на овощебазе.
Тоня поболтала в чашке ложкой, вылавливая печенье.
— А чего она хочет-то? Чтобы ты обиделась и от теста отказалась?
Нина помолчала. Мысль у неё уже складывалась, как маршрут на карте, когда видишь все контрольные пункты сразу.
— Наверное. Откажусь — значит, есть что скрывать. Тогда ему и алименты платить не за что, и меня можно прижать: отдай квартиру, а то в суде позором ославим. А если соглашусь и Митька окажется его…
— Тогда что?
— Тогда, Тонь, я ещё не придумала. Но она-то наверняка придумала.
Придумала, конечно. Через неделю Нине пришло извещение, и на почте ей выдали заказное письмо. Не от Глеба, от юриста. В письме было «предложение о мирном урегулировании». Глеб хотел половину квартиры. А ещё хотел, чтобы «с учётом сменного графика работы матери и наличия у отца возможности обеспечить ребёнку постоянный уход со стороны бабушки» Митя жил с ним. «С ним» значило у Риммы Аркадьевны в трёшке на Тутаевском шоссе.
Нина прочла письмо два раза прямо на крыльце почты. Потом пришла домой, села на кухне и рассмеялась. Смех вышел нехороший, сухой.
Всё было в одной бумаге. В одной и той же бумаге её подозревали, что Митя не от Глеба, и требовали Митю отдать Глебу. Две вещи, которые друг с другом не дружат. Никакое это не сомнение. Хоть так, хоть эдак, Римма Аркадьевна в выигрыше. Не его сын — значит, никаких алиментов, а квартиру невестка от стыда отдаст. Его сын — значит, внука к себе, алименты пусть платит мать, а квартиру всё равно делить.
Нина вытерла глаза. Слёзы потекли почему-то уже после смеха, от злости. Поплакала минут пять, не больше. Потом встала, достала с антресолей пластиковый бокс с документами и разложила всё на столе.
Документы у неё дома лежали так же, как журналы поверки в лаборатории: папка, год, пометка. Глеб когда-то над этим посмеивался: «Нинка, ты бы и меня поверила и пломбу поставила». Сейчас Нина подумала, что надо было поставить.
Митя ничего не понимал, но чувствовал. Дети всегда чувствуют.
— Мам, а папа к нам когда придёт насовсем?
— Папа у бабушки пока живёт, Мить. У них там дела.
— А бабушка сказала, что папа у неё теперь будет жить. И я тоже, может быть. У неё там комната с балконом, и на балконе голуби.
— Бабушка много чего говорит.
— А ещё она меня на кладбище возила. К дедушке Толе. — Митя рассказывал это за ужином, ковыряя гречку. — Там так тихо. И белки! Одна прямо с руки семечку взяла.
— Когда это вы ездили?
— В субботу, когда ты на смене была. Папа нас возил, только он в машине сидел, он кладбище не любит. А бабушка мне показала, где мы будем лежать. Там скамеечка синяя и забор с пиками, как у замка.
Ложка у Нины застыла на полпути.
— Где кто будет лежать, Митенька?
— Ну, бабушка, папа и я. Только не скоро, бабушка сказала, когда я буду совсем-совсем старый, с бородой. Мам, а у меня будет борода рыжая?
— Будет, — сказала Нина, и голос у неё был совершенно спокойный. — Как у прадеда.
Ночью она не спала. Лежала и думала: женщина, которая требует доказать, что внук ей родной, купила этому внуку место рядом с собой. Не невестке, не дочке Жанне, а внуку. Значит, Римма Аркадьевна прекрасно знает, чей он. Лучше всех знает.
И ещё одна мысль, некрасивая, но точная, как цифры на весах: а на какие деньги?
Глеб пять лет переводил матери по двенадцать тысяч в месяц. «На лекарства». От давления, от суставов, «капельницы в платной клинике, сама знаешь, сколько стоит». Нина знала, сколько стоит. Нина в это время третью зиму ходила в одних сапогах, потому что ипотека и Митин логопед. Но молчала: мать есть мать, лекарства есть лекарства.
Только вот Римма Аркадьевна на каждом семейном обеде рассказывала, что ходит с палками по набережной по пять километров, что давление у неё «как у космонавта, сто двадцать на восемьдесят» и что участковая её всем в пример ставит. Нина раньше пропускала это мимо ушей. А теперь вспомнила.
В субботу Нина отвела Митю к Тоне.
— Ты куда это собралась? — спросила Тоня, принимая Митю и пакет с его машинками.
— На кладбище.
— О как. Ну, с богом. В смысле… ну, ты поняла.
Кладбище было большое и старое, на окраине. Там лежал свёкор, Анатолий Семёнович. Нина была там раз пять, на Радоницу. Помнила примерно: от вторых ворот налево, мимо водопроводной колонки, у большой берёзы с наростом.
В юности Нина бегала спортивное ориентирование, даже ездила на область. Тренер, Виктор Ильич, любил повторять: «Смотри не на деревья, смотри на номера просек». На кладбище номера были на табличках участков, и Нина шла от таблички к табличке, как от пункта к пункту.
Синюю скамейку она нашла минут через двадцать, через проход от могилы свёкра. Новая оградка с пиками, «как у замка», внутри гравий, пусто. Скамейка свежепокрашенная. На оградке маленькая табличка: «Семейное захоронение. Лапины».
Нина постояла. С берёзы спрыгнула белка и посмотрела на неё с надеждой.
— Нету у меня семечек, — сказала ей Нина. — Извини.
В конторе сидела женщина лет пятидесяти в вязаной жилетке и с очками на цепочке.
— Я мать внука, — объяснила Нина. — Хочу понять, что это за место.
— Сведения о захоронении я выдаю только тому, на кого оно оформлено, — спокойно ответила женщина. — Но порядок общий: семейное место оформляют на одного ответственного, а хоронить там можно только его родственников. Чужих туда не кладут.
И кивнула на стену, где висел прайс в пластиковом кармане. Нина прочла: «Предоставление места для создания семейного (родового) захоронения (3 места) — 240 000 руб.»
Двести сорок тысяч. Двенадцать тысяч в месяц, двадцать месяцев. Почти два года «капельниц».
Нина достала телефон и сфотографировала прайс. Женщина в жилетке сделала вид, что не заметила, и поправила очки.
— Вы извините, — сказала Нина. — А это часто бывает? Чтобы на ребёнка?
— Бывает, — вздохнула женщина. — Чаще бабушки на себя берут, на мужа. А если внука показывают, значит, так любит, что и там хочет вместе. Или считает, что внук её, и всё.
«Её, и всё», — повторила про себя Нина. Лучше и не скажешь.
Дальше Нина действовала, как на работе: всё по порядку, ничего лишнего, и всё записывать.
В понедельник она позвонила Глебу.
— Я согласна на тест.
— Да? — Глеб явно растерялся. Видимо, такой вариант мама ему не расписывала. — Ну… хорошо. Хорошо, Нин. Это правильно.
— Только в нормальной лаборатории, по паспортам. Ты приходишь и сдаёшь сам. Оплачиваю я, результат выдают мне. Потом всем вместе покажем.
— А почему ты платишь?
— Чтобы никто потом не сказал, что я подкупила лаборанта твоими деньгами, — ответила Нина. — Ты же понимаешь, как оно может обернуться.
В лаборатории Глеб старался на неё не смотреть. Митя радовался: ему дали палочку вроде ватной и попросили потереть по щеке.
— Как будто зубы чистишь, только сбоку! — объявил он. — Пап, а ты тоже так делал? Тебе не щекотно было?
— Щекотно, — буркнул Глеб и вдруг погладил сына по рыжей голове. Неуклюже, словно вспоминал, как это делается.
Медсестра, молодая, но очень собранная, объяснила:
— Результат через десять рабочих дней, выдаём в запечатанном конверте тому, кто оформлял. Если дело дойдёт до суда, суд назначит свою экспертизу, но наше заключение с паспортными данными тоже можно приложить.
Двадцать одну тысячу Нина заплатила со своей зарплатной карты.
Потом она поехала к юристу, которую ей посоветовал тот же Валерий Палыч: его дочь когда-то разводилась. Маргарита Львовна оказалась маленькой седой женщиной с голосом диспетчера.
— Деньги от продажи наследственного дома — ваше личное имущество, — сказала она, листая бумаги. — Раз доказано, что они ушли в первый взнос, эта часть квартиры ваша. Остальное общее: ипотеку гасили в браке, и тут неважно, с чьей зарплаты. Супругу причитается примерно четверть, а не половина. Долг по ипотеке тоже общий.
— А если бы я от теста отказалась?
— Тогда суд мог бы признать, что ребёнок не от него. Если сторона уклоняется от экспертизы, суд вправе считать факт установленным или опровергнутым. Вот на это, видимо, и был расчёт.
— А Митя?
— Место жительства ребёнка суд определяет по интересам ребёнка, а не по тому, у кого больше комнат с балконом. Ребёнок с рождения с вами, садик и подготовительные занятия рядом с вами. У них шансов — так, для шума.
Нина достала из бокса договор купли-продажи бабушкиного дома и выписку из банка: миллион девятьсот пришли в понедельник, миллион девятьсот ушли продавцу квартиры в среду. Всё в одной папке, с её карандашными пометками на полях.
Маргарита Львовна посмотрела на папку с уважением.
— Вы бухгалтер?
— Метролог.
— Тогда понятно. Ну что ж, на суде вам со мной будет скучно.
Следующей бумагой Нина занялась сама. Карта у Глеба была дополнительная, к её счёту: «Зачем нам два счёта, Нин, не олигархи». Все его переводы были у неё в приложении. Нина распечатала выписку за пять лет и отметила маркером каждые двенадцать тысяч. Вышло семьсот двадцать тысяч рублей. На отдельном листе она распечатала фотографию прайса из кладбищенской конторы.
Подумав, она сняла в коридоре со стены фотографию деда. Медный стоял на палубе буксира «Волжанин» в фуражке и щурился на солнце. Фотография была чёрно-белая, но Нина помнила: волосы у деда до старости оставались медными, точь-в-точь как у Мити.
Деда она тоже положила в папку.
Римма Аркадьевна назначила «семейный совет» на воскресенье. Так и сказала по телефону:
— Давай, Ниночка, по-людски. Посидим, поговорим. Ты же не чужая.
— Не чужая, — согласилась Нина. — Это вы правильно заметили.
— Митеньку не бери, не для детских ушей разговор.
Митю Нина оставила у Тони. Тоня на пороге перекрестила её, потом себя, потом зачем-то Митю.
— Ты только скандал там не устраивай.
— Тонь, я когда-нибудь устраивала скандал?
— Вот это меня и пугает, — сказала Тоня. — Тихие, они как твоя эталонная гиря. Стоит себе, не дёргается, а весам соврать не даст.
В трёшке на Тутаевском шоссе пахло укропом и мастикой для паркета. Римма Аркадьевна накрыла стол: селёдка под шубой, винегрет, холодец, нарезка. Всё в хрустальных вазочках, которые она, по семейной легенде, «достала» ещё в восемьдесят шестом через овощебазу.
Жанна, сестра Глеба, уже сидела у окна в новом свитере, с длинными вишнёвыми ногтями, и листала телефон. Кивнула Нине через стол:
— Привет. Ну ты держись.
— Держусь, — ответила Нина. — Спасибо.
Глеб сидел в углу, у балконной двери. На балконе ворковали голуби, те самые, Митины.
— Ну, — Римма Аркадьевна села и сложила руки на скатерти. — Давайте сразу о главном, чтобы потом спокойно поесть. Ниночка, я знаю, тебе обидно. Но пойми и нас. Мы семья, у нас всё должно быть честно. Глеб имеет право знать. Ты же сама согласилась, значит, понимаешь.
— Понимаю.
— Ну и хорошо. Результат принесла?
— Принесла.
Нина положила на стол плотный белый конверт с синей печатью лаборатории. Невскрытый.
Жанна оторвалась от телефона.
— Ты что, сама не смотрела?
— А зачем мне? Я и так знаю, чей у меня сын. Смотреть надо вам.
Римма Аркадьевна протянула руку, но Нина пододвинула конверт к Глебу.
— Ты сдавал, тебе и открывать.
Глеб взял конверт. Руки у него дрожали. Нина это заметила и, к своему удивлению, не почувствовала ни жалости, ни злорадства. Будто смотрела на стрелку прибора, которая вот-вот встанет на ноль.
Глеб разорвал конверт, развернул лист и долго водил пальцем по таблице. Потом нашёл внизу строчку и замер.
— Вероятность отцовства… — прочитал он вслух, как школьник. — Девяносто девять и девять десятых процента.
И тут на лице у него появилось такое, что Нина потом долго вспоминала. Облегчение. Чистое, детское, будто с него сняли мешок цемента. Он даже засмеялся:
— Мой. Мам, Митька мой! Я так и знал. Я же тебе говорил, что мой!
Римма Аркадьевна молчала.
— Ну вот и прекрасно, — сказала она наконец ровным голосом. — Значит, всё по-честному. Тогда, Ниночка, раз отец настоящий, давай решать, где ребёнку лучше. У Глеба теперь все права. А у меня и время, и комната, и балкон…
Глеб перестал улыбаться. Нина видела, как он вспоминает письмо от юриста, половину квартиры, комнату для Мити на Тутаевском. Всё, что они с мамой обговорили, пока он был уверен, что терять ему нечего. Улыбка с его лица ушла совсем.
— Подождите, Римма Аркадьевна, — сказала Нина. — Я ещё не всё достала.
Она положила на стол папку и стала выкладывать листы по одному.
— Вот договор продажи бабушкиного дома в Кинешме. Вот выписка: деньги пришли в понедельник, в среду ушли за квартиру. Юрист говорит, это моё личное имущество. Платежи по ипотеке общие, тут спорить не буду. Глеб, твоя доля — примерно четверть. Вот расчёт. Хочешь деньгами в рассрочку, хочешь долей. Всё до рубля, я же метролог.
Жанна присвистнула. Римма Аркадьевна поджала губы.
— А это, — Нина положила следующий лист, — выписка за пять лет. Двенадцать тысяч каждый месяц, Глеб, твои переводы маме на лекарства. Семьсот двадцать тысяч.
— Нина, при чём тут… — начал Глеб.
— Сейчас поймёшь. А вот это, — она положила распечатку прайса, — кладбищенская контора. Семейное захоронение на три места, двести сорок тысяч. Синяя скамейка, оградка с пиками, через проход от Анатолия Семёновича. Табличка «Лапины».
Стало так тихо, что слышно было голубей.
— Мне Митя рассказал, — продолжала Нина. — Бабушка показала ему, где они будут лежать втроём: бабушка, папа и он. «Когда буду совсем старый, с бородой». А в конторе мне объяснили, что в семейном захоронении хоронят только родственников. Чужих туда не кладут.
Она посмотрела на свекровь.
— Римма Аркадьевна, вы купили моему сыну место рядом с собой. А потом потребовали доказать, что он ваш. Вы-то это всегда знали. Вам не правда нужна была. Вам нужно было, чтобы я обиделась и отказалась от теста.
Последней она положила фотографию Медного на палубе «Волжанина».
— А это мой дед. Рыжий. Глеб, ты мимо него семь лет ходил.
Глеб смотрел на прайс, и губы у него шевелились. Он считал.
— Мам, — сказал он тихо. — Это правда? Ты на мои деньги… на лекарства…
— Глебушка, — Римма Аркадьевна выпрямилась. — Это всё для семьи. Чтобы рядом с отцом. Чтобы вам потом не мыкаться. Ты знаешь, сколько сейчас похороны стоят? А на этом кладбище мест вообще не достать, его закрывать собираются…
— А капельницы?
— Да какие капельницы, я здоровая как лошадь, тьфу-тьфу, — отмахнулась она и тут же пожалела, что сказала. Поздно.
— А остальное? Там же ещё почти пятьсот тысяч.
— На вкладе лежит, под проценты. Для вас же берегу.
И тут не выдержала Жанна. Всё это время она сидела с приоткрытым ртом, а теперь заговорила, как говорит человек, у которого на глазах срывается выгодная сделка:
— Мам, подожди, а мой кредит? Ты же сказала, Глебова половина квартиры как раз на машину пойдёт, а Глеб у тебя поживёт, ему одному много не надо! Ты ж сама говорила: пусть Нинка от обиды откажется, а там хоть так, хоть эдак…
Жанна осеклась. Покраснела до ушей, и вишнёвые ногти вдруг стали очень уж заметны. Посмотрела на мать, потом на брата.
Римма Аркадьевна ничего не сказала. Совсем ничего. Встала, подошла к балконной двери и стала смотреть на голубей. Спину она держала прямо, но плечи чуть опустились.
Глеб медленно повернулся к сестре.
— Какую машину, Жанн?
— Ну… кроссовер мой. Там платёж большой, а с продажами сейчас тяжело, все на маркетплейсах берут… Мама сказала, тебе-то зачем, ты всё равно с нами…
— С вами, — повторил Глеб. — Ага. Значит, Митьку к маме на балкон, к голубям. Деньги тебе на кроссовер. А я на диване в маленькой комнате. Да ещё место на кладбище. Оплаченное. Мной.
Он засмеялся, и смех был хуже, чем у Нины тогда на кухне.
— Глеб, — не оборачиваясь, сказала Римма Аркадьевна. — Не надо при ней.
— А при ком надо, мам? — спросил Глеб. — При ком?
Нина собрала листы обратно в папку. Все, кроме одного, заключения из лаборатории. Его она сложила вдвое и убрала в отдельный файл.
— Я пойду, — сказала она. — Митя у Тони, она его там уже пирожками закормила, наверное.
В прихожей её догнал Глеб. В руках он неловко держал её шарф: она забыла его на вешалке.
— Нин.
— Что?
— Я дурак.
— Это ты сам сказал, не я.
— Я ведь правда засомневался. Мама каждый день: рыжий, не похож, Валерий Палыч этот… Я думал, она за меня переживает.
— Она и переживала, — сказала Нина. — Только по-своему. Чтобы всё сошлось, как в накладной.
Глеб опустил голову.
— Ты меня обратно не пустишь, да?
Нина посмотрела на этого большого, растерянного мужика. Когда-то он продал свою бас-гитару, единственную гордость молодости, чтобы купить Мите хорошую коляску, а не с рук. Она тогда плакала, а он сказал: «Да ну, Нин, я на ней всё равно три аккорда знаю». И это тоже было правдой, как и всё остальное.
— Не пущу, Глеб. Не потому, что злюсь. Ты вон стоишь в маминой прихожей, и тебя отсюда пока никто не отпускает. Ни мама, ни Жанна, ни ты сам.
— А Митька?
— А Митька твой. Девяносто девять и девять. По субботам пожалуйста. И звони ему, когда хочешь. Только сам, Глеб. Без переводчиков.
Он кивнул и отдал ей шарф.
— А долю мою… эту, по ипотеке… Не надо мне денег. Я её Митьке подарю. Стыдно мне у него забирать.
Нина помолчала.
— Хорошо, — сказала она. — Это по-честному.
Из кухни донёсся голос Жанны, уже плачущий:
— Мам, ну и что мне теперь, машину продавать? Ты же обещала!
Ответа не было. Римма Аркадьевна молчала.
Нина вышла на лестничную площадку. Лифт, как назло, не работал, на двери висела бумажка «Ремонт». Глеб чинил такие лифты по всему району. Нина засмеялась, на этот раз нормально, по-человечески, и пошла пешком с седьмого этажа.
— Ну? — Тоня открыла дверь, не дожидаясь звонка. Видно, караулила у глазка. — Ну?!
— Девяносто девять и девять.
— Да я бы тебе это и без лаборатории сказала! Ты на Митьку посмотри: вылитый Глеб, только раскрашенный. А свекровь что?
— Молчит.
— Сама?! Римма Аркадьевна молчит? — Тоня всплеснула руками. — Нин, это надо в календаре отметить. Красным.
Из комнаты вылетел Митя с пирожком в одной руке и машинкой в другой.
— Мам! Тётя Тоня меня научила в дурака играть! Я её три раза обыграл!
— Два, — поправила Тоня. — Третий раз ты мухлевал.
— Я не мухлевал, у меня козырь в рукаве был!
— Вот, — сказала Тоня Нине. — Говорю же, лапинская порода. Всё в рукаве.
Развелись через суд, потому что ребёнок несовершеннолетний, но тихо. Маргарита Львовна, как и обещала, на заседании скучала. Глеб пришёл один, без юриста. Иск о месте жительства сына он так и не подал, про половину квартиры не заикнулся. У нотариуса подписали соглашение о разделе: Глебова доля по дарению ушла Мите, а остаток ипотеки Нина взяла на себя. Банк согласие дал не сразу, квартира в залоге, но дал. Там же подписали соглашение об алиментах, четверть заработка. Платил Глеб день в день.
Жанна продала кроссовер через три месяца и написала во «ВКонтакте» длинный пост про «токсичных родственников, которые разрушают мечты». Под ним было четыре лайка, один от Риммы Аркадьевны.
Глеб так и жил у матери. Говорили, что двенадцать тысяч он ей больше не переводит. Нина не спрашивала. По субботам он забирал Митю: рыбалка, батутный парк. Осенью, пока не встала Волга, съездили даже в Кинешму, Митя хотел посмотреть, где плавал прадед Медный. Привезли оттуда речной камень с дыркой и сказали, что это куриный бог.
Римма Аркадьевна позвонила в феврале. Голос у неё был всё тот же, будто она диктует накладную, только уже не так уверенно.
— Ниночка. Это я.
— Здравствуйте, Римма Аркадьевна.
— Я вот что… Митеньке весной семь. Глеб говорит, чтобы я сама у тебя спросила. Можно я его на выходные возьму? У меня голуби на балконе, он их любит… Я пирог испеку. Я ведь бабушка всё-таки, имею право.
Нина стояла в коридоре у фотографии деда, которую давно повесила обратно. Под ней на полочке, в прозрачном файле, поверх Митиного свидетельства о рождении лежал сложенный вдвое лист с синей печатью. Она положила его туда в тот же вечер, на видное место, и больше не трогала. Пусть лежит, пока Митя не вырастет. Если однажды кто-то скажет ему, что он в этой семье чужой, тут будет висеть рыжий прадед, а под ним лежать бумага.
— Римма Аркадьевна, — мягко сказала Нина. — Вы же сами меня учили: любовь любовью, а бумажка с печатью правду говорит. А слова — это так, воздух.
— Ниночка, я…
— На Митю у меня бумажка с печатью есть. Что он Глебов, что он ваш, там всё написано. А на то, что вы ему бабушка, Римма Аркадьевна, бумажки нет. Вы её сами порвали, когда эту экспертизу затеяли. Так что пока это воздух.
В трубке долго молчали. Потом Римма Аркадьевна тихо сказала:
— Жёсткая ты, Нина.
— Нет. Я точная. Это разные вещи.
— А если Глеб его ко мне приведёт? Сам?
Нина помолчала.
— Глеб отец. Это тоже на бумаге с печатью. Куда отец с сыном ходит по своим субботам, это его дело, я не запрещаю. Но через меня, Римма Аркадьевна, больше ничего не будет. Ни сомнений, ни переводчиков.
Она положила трубку.
Из комнаты выглянул Митя, лохматый, рыжий, с куриным богом на верёвочке на шее.
— Мам, кто звонил?
— Бабушка Римма.
— А чего она хотела?
— Пирог тебе испечь.
Митя подумал.
— А можно лучше тётя Тоня испечёт? У неё с капустой. Бабушкин я не пробовал, вдруг он невкусный.
— Можно, — улыбнулась Нина. — Всё можно, Мить. Только по-честному.
Свекровь думала, я не замечу двух новых жильцов. Но промолчать я не смогла и не стала