Я снял кастрюлю с плиты, и в дверь позвонили.
До обеда оставалось семь минут. По четвергам ко мне никто не приходит – по остальным дням тоже.
На площадке стояла дочь. Ступенькой ниже – Марк: капюшон, наушники, рюкзак на одном плече. У её ноги стоял чемодан на колёсах, перетянутый ремнём крест-накрест.
– Пап, мы на минуту, – сказала Вероника и вошла первой.
Чемодан она вкатила в прихожую и оставила у вешалки. Я посмотрел на ремень. Так вещи не пакуют, когда едут на минуту.
– Разувайтесь. Суп горячий, на троих хватит.
– Не будем. Олег внизу, мотор не глушит.
Куртку она не сняла. Прошла на кухню, налила воды в мой стакан, выпила до дна и только после этого повернулась ко мне.
– Мы переезжаем. В Калугу. Олегу дали место, в понедельник выходить.
– Хорошо, – сказал я. – А Марк?
– Марк поживёт у тебя. До Нового года, пока квартиру побольше не снимем.
Я повесил полотенце на дверцу.
– Меня спросить не надо?
– Пап, ну а куда его? Школу бросать в девятом классе?
– Вот и спроси. Словами. «Папа, возьмёшь внука на полгода».
– Ты один в трёх комнатах, – сказала она. – Тебе не тяжело.
Марк так и стоял в прихожей, не разувшись. Наушники он не снял ни разу – ни на площадке, ни сейчас.
– Марк, – позвал я. – Тебя спрашивали?
Он вытащил один наушник.
– Чего?
– Тебя спрашивали, хочешь ты сюда или нет?
– Какая разница, – сказал он и вставил наушник обратно.
Вероника развела руками, будто это всё объясняло.
У неё в сумке зазвонил телефон. Она включила громкую связь и положила его на стол экраном вверх.
– Вер, ты там до вечера? – сказал Олег. – О, батя, здоров! Ты его не балуй, пусть к жизни привыкает.
– Привыкнет, – сказал я в телефон.
– И слушай. У тебя в кладовке приборы стояли, я помню. Осциллограф этот твой. Они денег стоят, батя. Я в следующий приезд заберу, скинем, тебе же процент и отдадим.
Вероника нажала на отбой раньше, чем я ответил.
Потом она ходила по квартире и объясняла, что делать. Какие у него таблетки от горла. Что он не ест варёный лук. Что телефон отбирать после одиннадцати, иначе он до трёх сидит. Говорила быстро, как диктуют список.
– Пятнадцать лет, – сказал я. – Он что, сам не знает, что ест?
– Пап, я как лучше.
Она достала из сумки конверт и положила на тумбочку в прихожей.
– Тут на первое время.
Потом взяла ключи и уже в дверях обернулась к сыну.
– Ну ты не кисни.
И поправила ему капюшон.
Вот на этом я и сломался. Не на чемодане и не на конверте – на капюшоне. Женщина оставляет сына в чужой квартире на полгода и поправляет ему капюшон, как поправляют штору.
Я взял конверт с тумбочки и вложил его ей обратно в карман куртки.
– Пап, ты что делаешь?
– Сегодня вы не уедете, – сказал я. – Сначала к нотариусу.
– К какому нотариусу?
– К любому. Доверенность на меня и согласие на медицинскую помощь. Если он ногу сломает, меня в больнице кто слушать будет? И заявление в школу напишешь сама, не я.
– Пап, у нас машина загружена!
– Значит, разгрузится и постоит два дня, – сказал я. – Без бумаг я его не беру. Забирай в Калугу, там разберётесь.
Она смотрела на меня секунды три. Потом сказала: «Хорошо. Завтра с утра». И вышла, не попрощавшись со мной.
В пятницу мы были у нотариуса в девять. В субботу они уехали.
Рюкзак Марк не разобрал. Ни в первый вечер, ни во второй.
Первую неделю он прожил у меня, как в гостинице.
Вставал по будильнику, уходил в школу, возвращался, ел, что дам, и закрывал дверь.
– Каша будет?
– Не хочу.
– Как в школе?
– Нормально.
Три слова в день, и все три – мимо. У меня на дверце холодильника одиннадцать лет висит листок под магнитом. Подъём без двадцати семь. Вторник – аптека. Одиннадцать – сквер, два круга. В два – «Вести». В десять – свет выключен. Лида смеялась над этим листком, пока была жива, а после неё он остался висеть.
В среду позвонила классная.
– Аркадий Ильич, вы не подумайте, он не хулиганит. Он просто сидит в наушниках и не сдаёт ничего. Я к нему – а он в окно.
– Я поговорю.
– Вы поговорите, – сказала она. – Только он, по-моему, ни с кем не разговаривает.
Я поднялся к нему вечером, постучал, сказал про алгебру. Он ответил: «Угу». Я постоял в коридоре и ушёл.
А в пятницу у меня на кухне запахло горелой изоляцией.
Марк сидел за столом. Зарядка от телефона была разобрана, провод зачищен канцелярским ножом, а сам он грел скрутку зажигалкой и наматывал изоленту.
– Ты так квартиру спалишь, – сказал я.
– Я аккуратно.
– Аккуратно – это когда паяльник. Убери зажигалку.
Он убрал и стал складывать инструмент – нож, изоленту, огрызок наждачки. Складывал в определённом порядке, ножом к себе, и я это заметил.
– Где ты так научился провод зачищать?
– Нигде.
– Марк.
Он молчал. Потом сказал, не поднимая головы:
– Я чинил.
– Что чинил?
– Всё. Колонки, наушники, приставки. Мне люди приносили. У меня своя станция была, с феном. И тестер. И коробка с платами, я её два года собирал.
– А сейчас где?
– Олег продал. Перед переездом. Вместе со старым теликом, одним лотом, чтоб не возиться.
Я сел напротив.
– А мать?
– Мать сказала – правильно. Хватит железок, надо учиться. – Он наконец посмотрел на меня. – Дед, мне это неинтересно уже. Правда. Нормально всё.
Врал он плохо. Когда человеку правда неинтересно, он не складывает нож ручкой к себе.
Я не стал ничего говорить ни в тот вечер, ни на следующий день. А в воскресенье ночью отодвинул от стены шкаф в дальней комнате.
За шкафом была дверь в кладовку. Я её закрыл шесть лет назад и с тех пор не открывал.
Там всё стояло, как я оставил: стол, приборы, банки с крепежом, катушки с проводом.
Утром я разбудил Марка в половине восьмого и повёл в кладовку.
– Стол твой, – сказал я. – Правила три. Паяльник горячим не бросать. Окно открывать. В десять всё обесточено.
Он стоял в дверях и молчал так долго, что я начал думать про алгебру и про то, что зря.
– Это осциллограф? – сказал он.
– Это осциллограф.
– Он рабочий?
– Сорок лет проработал, и я с ним рядом. Наладчиком, на приборном.
Он вошёл, тронул ручку настройки и сразу отдёрнул руку.
– Трогай, – сказал я. – Он не кусается.
– А под тряпкой что?
– Магнитофон. «Весна». Обещал человеку починить в восемнадцатом году – и не починил.
В тот же день я снял с карты четырнадцать тысяч и поехал за новой станцией. С феном, как он говорил. Пенсия у меня двадцать пять с небольшим, и больше половины я выложил на стол в магазине без всякого сожаления.
Марк посмотрел на коробку и на чек.
– Четырнадцать тысяч? Дед, ты нормальный вообще? Отвези обратно.
– Не отвезу.
– У тебя пенсия. Мне мать на всё лето пять тысяч давала.
– Значит, будешь работать, – сказал я. – Отработаешь.
Он в тот вечер не ушёл в свою комнату в девять, как обычно. Он до без четверти десять сидел и читал инструкцию, шевеля губами.
Через неделю снизу поднялся Семён Гаврилович, с четвёртого этажа.
– Аркадий Ильич, у тебя паяльником пахнет на весь подъезд, – сказал он с порога. – Ты что, опять?
– Не я. Внук.
У Семёна дома лежал отцовский приёмник «Океан», который он таскал за собой из квартиры в квартиру сорок лет и не включал.
– Пусть посмотрит, – сказал Семён. – Только не выкинь его мне.
Двадцать восьмого ноября Вероника позвонила в первый раз за три недели. Не Марку. Мне.
– Пап, что там по учёбе?
– Тройки вылезли. Алгебру подтянул сам.
– Ну хоть что-то. Дай его.
– Он в кладовке, паяет. Позвони ему сама, он трубку возьмёт.
Пауза в трубке была такая, что я услышал, как у них работает телевизор.
– Паяет, – повторила она. – Пап, я тебя просила о чём? Чтоб он учился. А ты ему цирк устроил.
– Он приёмник соседу починил. Тот сорок лет не включался.
– Замечательно. Ему летом документы в колледж подавать, а он будет соседям утюги чинить, как ты.
Вот это «как ты» она сказала и не заметила.
– Между прочим, я этими утюгами тебе на выпускное платье заработал, – сказал я. – Зелёное, с поясом.
– Пап, не начинай. Ты его против нас настраиваешь.
– Я его ни против кого не настраиваю. Я с ним разговариваю. Ты попробуй, это несложно.
Она бросила трубку.
Вечером зашёл Семён – забрать приёмник и заодно посидеть. Марк вынес ему «Океан», включил в розетку, и в кухне зашипело, а потом поймалось радио. Семён слушал шипение так, будто ему кто-то что-то сказал.
– Сколько я должен?
– Нисколько, – сказал Марк. – Там пассик и два конденсатора.
– Ну уж нет.
Он положил на стол пятьсот рублей и придавил солонкой. Первые деньги, которые парень в своей жизни заработал руками.
Когда Марк ушёл, Семён придвинулся ко мне.
– Ты с дочкой-то ругаешься?
– Разговариваю.
– Ты её не дави, Аркадий. Мать – одна. Отца ты ему не заменишь, а мать отнять – отнимешь. Потом вырастет и спросит, кто виноват, что они чужие.
– А если она его сюда сбросила и забыла?
– Не забыла. Просто ей тяжело. – Он допил чай. – И знаешь что. Сходи в опеку, узнай, как оформляют по-человечески. Чтоб она тебя из-за угла не дёрнула среди учебного года.
– Не пойду.
– Почему?
– Потому что там в бумаге напишут, что моя дочь не может воспитывать сына. – Я убрал его чашку в мойку. – Не жалко мне её. Просто я это читать не хочу.
Семён пожал плечами и ушёл.
В опеку я не пошёл. И Веронике не позвонил – не спросил ни про срок, ни про то, когда они его всё-таки заберут. Решил подождать до Нового года, чтоб не портить людям праздник.
А в середине декабря Марк сунул мне под нос телефон.
– Смотри, чего мать скинула. Купили.
На экране была квартира. Пустая, после ремонта, с подоконниками в плёнке. Он пролистнул: кухня, коридор, комната с серыми обоями. И ещё одна комната – маленькая, с обоями в мишках, и на полу стояла коробка с кроваткой, ещё не собранной.
– Двушка, – сказал он. – Не съёмная, купили.
– А это чья комната? – спросил я и ткнул в мишек.
Он посмотрел на экран, потом на меня. И пожал плечами.
– Не знаю. Мне зал, наверное. Там диван.
Он ушёл в кладовку, а я взял телефон и вышел на лестницу, чтоб он не слышал.
– Вероника. Ты беременна?
Тишина.
– Пап…
– Какой срок?
– Пятнадцать недель, – сказала она. – В начале июня рожу. Пап, ну не начинай, а? Мы Марку скажем, просто не сейчас. Он и так дёрганый.
– То есть вы купили двушку. Детская – под второго. А Марку диван в зале.
– Он взрослый уже!
– Ему пятнадцать, – сказал я. – А «до Нового года» – это ты для меня придумала или для себя?
– Пап, я не могу сейчас разговаривать.
– Тогда слушай. Он остаётся здесь. Не до Нового года – до аттестата. И скажешь ему про ребёнка сама. До праздников.
Она сказала: «Ты не имеешь права» – и отключилась.
Я постоял на площадке. Двумя этажами ниже хлопнула дверь, кто-то потащил наверх ёлку, и на площадке запахло смолой. Руки у меня были в канифоли, и я их вытирал о штаны, как в цеху. Одиннадцать лет я вставал без двадцати семь, потому что так написано на дверце. В то утро я встал без двадцати семь, потому что в семь нам с ним надо было перебрать блок питания.
Она ему не сказала. Ни на Новый год, ни в январе.
– Аркадий Ильич, открывай! – крикнул из-за двери Семён в конце февраля. – Я тебе бумагу принёс.
Бумага была из Дома творчества: городская выставка технического творчества, девятнадцатого апреля, заявки до первого.
– Пиши внука.
– Не пойду я никуда, – сказал Марк из кладовки. – Там малышня с роботами.
Я записал его первого марта. А десятого позвонила Вероника и сказала, что двенадцатого апреля они приедут.
Они приехали в субботу, к обеду.
Вероника вошла тяжело, боком, и сразу села на табурет в прихожей. Олег внёс два пакета, поставил их у холодильника – «тут гостинцы, разберёте» – и пошёл по квартире, как ходят по своей.
– Батя, живёшь! – Он заглянул в дальнюю комнату и увидел отодвинутый шкаф. – О! Открыл сокровищницу.
Он стоял в дверях кладовки и смотрел на стол. На осциллограф, на трансформаторы, на разобранную «Весну», у которой был снят верх.
– Слушай, тут реально тысяч на сорок всякого. Давай я в машину загружу, скину быстро, а деньги тебе. Вам же на жизнь надо.
– Не надо, – сказал я.
– Батя, оно же лежит.
– Оно не лежит. Оно работает.
Марк стоял у окна в кухне и к матери не выходил. Она позвала его дважды, потом сама дошла до кухни и обняла – он постоял в объятиях, опустив руки.
– Худой какой. Дед тебя не кормит, что ли.
– Кормит.
– Ну садись, разговор есть. – Она опустилась на стул у стола и положила ладони на колени. – В мае мы тебя забираем. Двадцатого числа, как учебный год закончится. Школа там хорошая, я узнавала, английский со второго класса.
– Двадцатого он экзамены не сдаст, – сказал я. – ОГЭ идут до конца июня, потом аттестат. Ты его двадцатого куда повезёшь?
– Разберёмся, – сказала она.
– У меня девятнадцатого апреля выставка, – сказал Марк.
– Какая выставка?
– Городская. Я магнитофон восстановил.
– Марк, у тебя через месяц экзамены, а ты магнитофоны восстанавливаешь! – Она посмотрела на меня. – Пап, спасибо тебе большое. Ты хоть понимаешь, что ты из него сделал?
– Понимаю, – сказал я. – Человека, который умеет работать руками.
– Ремонтника подъездного ты из него сделал.
Олег засмеялся из коридора.
И вот тут надо было мне промолчать. Или вывести её на лестницу и там сказать всё, что я держал в себе с декабря. Я так и собирался – по-тихому, без парня.
Но она сказала: «Собирай вещи, чтоб в мае не бегать», и пошла к шкафу, где у него лежали футболки.
– Вероника. Скажи ему, где он будет спать.
Она выпрямилась.
– Пап.
– Скажи ему, что в комнате с мишками будет спать твой второй сын. Который родится в июне. А Марку – диван в зале, между телевизором и кроваткой. Скажи сама, я подожду.
В кухне стало тихо. Олег перестал смеяться в коридоре.
Марк смотрел не на мать. Он смотрел на меня.
– Ты беременная? – спросил он.
– Марк, я хотела…
– Ты беременная?
– Да, – сказала она. – Сыночек, я тебе хотела нормально сказать, не так.
– Пять месяцев не сказала, – сказал я. – Теперь я сказал.
Она заплакала. Олег подошёл и стал гладить её по плечу, глядя на меня поверх её головы.
– Батя, ну ты вообще. Ей нельзя нервничать.
– Он никуда в мае не поедет, – сказал я. – Он доучится здесь и получит аттестат. Захочешь по-другому – приезжай с участковым, с приставами, с кем хочешь.
– Ты не имеешь права! – крикнула она.
– Не имею, – согласился я. – Бери его за руку и веди в машину. Он пойдёт.
Марк вышел из кухни и закрыл за собой дверь в кладовку. Изнутри щёлкнула задвижка, которой там отродясь не было – значит, поставил сам, и я даже не заметил когда.
Они уехали через сорок минут. Вероника на прощание сказала мне два слова, и оба были про то, что я всё испортил. Олег пожал мне руку и сказал: «Батя, ты зря, мы же как лучше».
Он унёс к машине оба пакета, которые привёз. Забыл, что это были подарки.
Марк не разговаривал со мной четыре дня. С матерью он не разговаривал тоже – она звонила ему семь раз, он не взял ни разу.
Девятнадцатого апреля мы вышли из дома в восемь утра. «Весну» несли вдвоём: он – магнитофон, я – сумку с удлинителем и кассетами.
В зале Дома творчества было шумно, стояли столы с роботами и моделями, ходили родители. Марк поставил магнитофон, воткнул вилку и нажал клавишу. Лента пошла.
К нему подошёл мужчина в очках, послушал, посмотрел внутрь и спросил, менял ли он пассик или искал оригинальный. Они разговаривали минут двадцать. Я стоял в стороне и не лез.
Диплом второй степени по своей секции. Бумажка с печатью и синяя папка.
А потом двое записали его номер. Один – про вертушку, которая не крутит, второй – про усилитель, который гудит.
Мать не приехала. Я звонил ей накануне и сказал время и адрес. Вечером она прислала Марку одно слово: «Молодец». Он прочитал и не ответил.
В июне она рожает. В августе собирается приехать – заберёт его или нет, не сказала, а я не спросил.
Рюкзак он разобрал в мае. Не весь: вещи вынул, а сам рюкзак так и стоит у двери, собранный наполовину.
Может, и зря я сказал это при нём.
Мой листок висел на дверце холодильника одиннадцать лет. Теперь под тем же магнитом – его список, четыре строчки. Первая: «вертушка – пассик, до субботы».
Исчез на пятнадцать лет