– Ты у матери последнее тянешь, – сказала сестра. Я открыла историю переводов за шесть лет

Коробку с тортом я внесла боком – прямо в дверь она не проходила.

– На кухне на подоконник ставь, – сказала мама и не обернулась.

В комнате пахло жареной курицей и лаком для волос. Стол раздвинули во всю длину, скатерть была новая, с золотой каймой. Шесть приборов.

Я посчитала стулья. Пять.

– Нин, а Ритке куда садиться? – спросила от буфета тётя Зоя, мамина сестра.

Мама сняла очки, и они повисли на цепочке у неё на груди.

– Табуретку возьмёт с кухни. Она у нас не гордая.

Я прошла в спальню, взяла венский стул от трюмо и принесла его в комнату. Поставила с краю, рядом с маминым местом.

– Там дует, – сказала мама.

– Я в свитере.

Села.

Мама постояла надо мной и положила ладонь на спинку стула.

– Рит, ты пересядь всё-таки. Люда с краю не любит, у неё спина.

– Люда, вам дует? – спросила я.

Соседка Люда посмотрела на маму, потом на меня и замахала рукой.

– Да мне всё равно, девочки.

– Вот и хорошо.

Я осталась где села. Мама поджала губы, ушла на кухню и позвала оттуда – не меня по имени, а просто в воздух:

– Хлеб кто-нибудь нарежет? Или я сама, как всегда.

Я встала и пошла резать хлеб.

На кухне моя сестра Алла стояла у подоконника и доедала оливье прямо из салатника, ложкой. Увидела меня и не перестала.

– Слушай, я на мамин подарок потратилась. Шесть четыреста. Скинешь половину?

– Скину.

Я перевела ей три двести прямо там, у подоконника. Она глянула в телефон и кивнула, не переставая жевать.

– Ну вот и умница, – сказала она с полным ртом.

Я нарезала батон и уложила на доску. Мама тем временем подняла крышку моей коробки двумя пальцами, заглянула внутрь и опустила обратно.

– Ой, ну зачем ты. У нас Аллочка уже взяла.

Она открыла холодильник, подвинула банки и задвинула коробку на нижнюю полку, за трёхлитровку с компотом.

– Потом попьём чаю, – сказала она. – Когда-нибудь.

Алла вынесла в комнату покупной бисквит в пластиковой упаковке и поставила его в центр стола, между селёдкой и оливье.

– Сколько отдала-то? – спросила она, не глядя на меня.

– Четыре тысячи восемьсот.

Алла подняла брови и повернулась к столу, чтобы всем было слышно.

– Пять тысяч за торт. А говоришь, денег нет.

– Красивый хоть? – спросила Люда.

– С ягодами, – сказала я. – В холодильнике.

Подарки вручали до первого тоста. Костя внёс из коридора коробку с мультиваркой, поставил перед бабушкой и снял с неё ленту.

– Ба, это от нас. От мамы.

Мама взялась за коробку обеими руками, как берут ребёнка.

– Аллочка. Ну зачем ты тратилась. У тебя же Костя, ипотека.

– Для тебя не жалко, – сказала Алла.

– Мы вдвоём брали, – сказала я. – Половина моя.

За столом сделалось тихо на один такт. Тётя Зоя посмотрела в тарелку.

– Ну да, Ритка чуть-чуть добавила, – сказала Алла и махнула рукой. – Мам, тут режимов восемь, я тебе покажу.

Я достала конверт и положила перед мамой. Она положила его на край буфета, не открывая. Он пролежал там весь вечер, придавленный солонкой.

Тётя Зоя постучала вилкой по бокалу.

– Так, все сели. Первый тост.

Тост говорила тётя Зоя, стоя, с бокалом в вытянутой руке.

– За Нину. Одна двоих подняла, никого ни разу не попросила. Вот такая у нас порода.

Все потянулись чокаться. Мама держала свой бокал низко, чтобы до неё дотягивались.

– Мам, ты железная, – сказала Алла. – Ты нас всех тянешь до сих пор.

– Тяну, пока могу, – сказала мама.

Я выпила. Курица была пересушена, и я резала её долго, чтобы чем-то занять руки.

– Ритка-то опять одна приехала? – спросила Люда.

– Одна, – сказала мама. – Как всегда одна.

Она сняла очки. Я уже знала, что за этим идёт.

– Сорок один год. Ни мужа, ни детей. Я в её годы Аллочку замуж выдавала и в две смены работала.

– Мам, ну не начинай, – сказала Алла и засмеялась. – Рита у нас свободная женщина. Современная.

Засмеялись все. Люда прикрыла рот салфеткой, Костя фыркнул в стакан с компотом и сразу сделал серьёзное лицо.

– Тёть Рит, а ты в Турцию когда-нибудь съездишь? – спросил он. – Мы вот в сентябре были.

– На её зарплату не съездишь, – сказала мама раньше меня.

– Ты всё там же, в колледже? – спросила тётя Зоя.

– Всё там же.

– Ну да, там озолотишься.

– Я ей сколько раз говорила: иди в торговлю, – сказала мама Люде. – У Зинки дочка в мебельном, так она за месяц столько, сколько эта за три. А эта сидит со своими группами.

– У меня двадцать восемь человек в группе, – сказала я.

– Вот и сиди со своими двадцатью восемью.

– Нин, а она квартиру-то съёмную так и снимает? – спросила Люда, и спросила не у меня, хотя я сидела через стул.

– Снимает. – Мама поправила скатерть. – В сорок один год, Люд. Своего угла нет.

Люда отложила вилку и подалась вперёд, и я поняла, что сейчас будет самое интересное место вечера.

– Так у меня племянник свободный! Сорок шесть, работящий, квартира своя. Правда, выпивает по праздникам.

– Да ей не угодишь, – сказала мама. – Она разборчивая у нас.

– Мам.

– А что – мам? Серёжу своего не удержала, а хороший был мужик, спокойный. – Она повернулась к Люде и заговорила уже только с ней, через меня, будто меня за столом нет. – Она же принципиальная. Ей принцип дороже. Вот и сидит с принципом.

– Ох, – сказала Люда. – Молодые все такие теперь.

И тут я это увидела. Как у Аллы расправляются плечи. Как тётя Зоя устраивается поудобнее и кладёт руки на стол, будто села смотреть кино. Как мама выпрямляется и ставит локти на скатерть, хотя всю жизнь гоняла меня за локти. Им было хорошо. Им было по-настоящему хорошо, и вино тут было ни при чём.

– Рит, помоги салат донести, – сказала тётя Зоя и первая пошла на кухню.

Я пошла за ней.

На кухне она прикрыла дверь, взяла меня за запястье и заговорила вполголоса, быстро, как говорят о деле.

– Не порти матери праздник. Я же вижу, ты сидишь чёрная. Хочешь что сказать – скажи ей потом, вдвоём, вот тут, на кухне, когда все разойдутся. Матерей не выбирают, Рита.

– Хорошо, – сказала я.

– Вот и умница. Неси салат.

Я поставила салатник на стол, села и сказала через стол, ровно, не понижая голоса:

– Алл, ты в марте у меня двадцать тысяч брала. Отдашь – я на следующий год с мужем приеду.

На секунду стало тихо. Потом Алла откинулась на спинку и засмеялась – громче, чем нужно.

– Ой, а я думала, это подарок был! Слыхали? Сестра счёт выставляет.

– Девочки, не за столом, – сказала мама.

– Да шучу я, – сказала Алла и налила себе вина. – Отдам. С получки.

Костя встал и пошёл на кухню ставить чайник. Оттуда, через открытую дверь, он крикнул весело, без всякой задней мысли:

– Тёть Рит! А ты бабушке когда долг отдашь? Она говорит, ты уже год тянешь.

За столом стало тихо по-настоящему.

Я положила вилку.

– Кость, повтори.

Он вышел в дверной проём с чайником в руке и посмотрел на мать.

– Ну, бабушка говорила. Что ты у неё занимаешь и не отдаёшь. Я не… я просто спросил.

– Костя, иди чай ставь, – сказала тётя Зоя.

Вот это меня и развернуло. Не то, что он сказал, а то, как быстро его кинулись затыкать.

– Тёть Зой. А вы это тоже слышали?

Тётя Зоя посмотрела на маму, потом на меня и ответила спокойно, даже с жалостью:

– Рит, мы все это слышали. Нина нам говорила. Что ты перехватываешь у неё, а отдавать не с чего. Мы же не осуждаем. У всех бывает.

– Ты у матери последнее тянешь, а сама торты за пять тысяч возишь, – сказала Алла.

– Люд, – сказала я. – А вам говорили?

Люда опустила глаза в тарелку.

– Нин, ну что ты, я же никому… – Она так и не подняла глаз. – Обмолвилась ты как-то, что дочка перехватывает. Я и забыла уже.

Я посмотрела на маму. Она сидела прямо, руки на скатерти, очки на цепочке лежали у неё на груди стёклами вниз.

– Мам. Скажи им. Сколько я у тебя взяла за шесть лет?

– Ну… по мелочи когда-то, – сказала мама. – Кто там считает, Рита. Не за столом же.

– Назови сумму.

– Да не помню я сумму!

– Вот видишь, – сказала мне тётя Зоя, и в голосе у неё было торжество, которое она приняла за доброту. – Она тебя даже сейчас выгораживает. Мать есть мать.

– Я тебя жалела! – Мама хлопнула ладонью по скатерти так, что подпрыгнули вилки. – Я им говорила, чтобы они тебя не грызли! Чтобы понимали, что у человека трудности!

– И для этого придумала, что я у тебя беру.

– Я ничего не придумывала!

– Так, всё, – сказала Алла и захлопала в ладоши, как в детском саду. – Чай, чай, чай. Кость, неси чайник. Мам, ты мультиварку-то распакуй, пусть Люда посмотрит.

Они умеют это делать быстро. Двадцать лет тренировки: как только разговор подходит к чему-то настоящему, кто-нибудь хлопает в ладоши и зовёт пить чай. И все послушно переставляют чашки.

Шесть лет я разговаривала не с этими людьми. Я разговаривала с женщиной, которую они придумали и которой исправно сочувствовали за этим столом: с непутёвой Риткой, которая не удержала мужа, не родила, не заработала и теперь подъедает мать. Меня в этой комнате не было вообще. Было моё место с краю и тема для разговора.

Я встала и пошла на кухню.

– Рит, ты куда? – сказала мама мне в спину.

Я открыла холодильник, отодвинула трёхлитровку, достала свою коробку и вернулась в комнату. Поставила её на стол, сдвинув Аллин бисквит к самому краю. Развязала ленту. Подняла крышку.

– Мой всё-таки разрежем, – сказала я.

Потом положила рядом с коробкой телефон. Экраном вниз.

Мама посмотрела на телефон, и лицо у неё стало такое, какое бывает, когда в соседней комнате что-то падает.

– Убери телефон со стола, – сказала она.

– Убери, – повторила мама громче. – Мы едим.

Я перевернула телефон экраном вверх и открыла банк. Историю операций.

– Кость, подойди. У тебя глаза молодые.

Он подошёл и взял телефон обеими руками, как берут чужое.

На экране стояло: «Нина Е., 12 000 ₽, 5 ноября». Ниже – то же самое.

– Читай вслух.

– Тёть Рит…

– Читай, – сказала я.

Костя сглотнул.

– Нина Е., двенадцать тысяч, пятое ноября. Нина Е., двенадцать тысяч, пятое октября. Двенадцать тысяч, пятое сентября…

– Листай вниз. Большим пальцем.

Он листал. Я смотрела не на него, а на маму.

– Тёть Рит, тут одно и то же, – сказал Костя. – Тут до девятнадцатого года одно и то же. Каждое пятое число.

Он положил телефон на скатерть экраном вверх и отошёл к стене.

Алла потянулась посмотреть сама. Я накрыла телефон ладонью.

– Я не просила, – сказала мама.

– Просила. Шестого ноября, шесть лет назад. Ты позвонила вечером и сказала, что пенсию задержали и что тебе стыдно об этом говорить.

– Ну задержали! Один раз задержали!

– А я переводила шесть лет. Каждое пятое, чтобы ты дотягивала спокойно.

Тётя Зоя подалась вперёд.

– Так я же тебе тогда сама звонила! Я говорила: Рита, помоги матери, у неё одна пенсия!

И осеклась.

– Вот и я про то, тёть Зой.

В комнате никто не ел. Люда отодвинула тарелку и положила рядом салфетку, но встать не решилась.

– Мам, – сказала я. – Тебе не деньги были нужны. Деньги ты и так получала каждый месяц, без напоминаний, шесть лет подряд. Тебе нужно было, чтобы я была должная. Должная дочь никуда не денется. Должная дочь звонит, приезжает, привозит и садится туда, куда посадят. Ты меня пришивала к себе долгом, которого нет.

– Как ты можешь так с матерью. У меня сегодня день рождения.

– Шестьдесят пять. Я помню. Я тебе деньги в конверт положила – вон он, под солонкой, неоткрытый.

Мама надела очки. Первый раз за вечер.

Я повернулась к Алле.

– Алл. Ты брала у меня в марте, брала в позапрошлом году на Костину сессию, и ни разу ничего не вернула. И половину мультиварки я тебе перевела час назад, а спасибо сказали тебе. Тебе было удобно, что я неудачница. На моём фоне ты хорошая дочь. Хорошая дочь с чужими деньгами в кошельке.

– Ты больная, – сказала Алла. – Ты просто больная, Рита.

– Я не договорила. Тёть Зой.

Тётя Зоя выпрямилась и сложила руки перед собой, как в президиуме.

– Ну говори, раз начала.

– Вам нужно было, о ком за этим столом разговаривать. Вы двадцать лет собираете семью вокруг разговора о том, что со мной не так. Уберите меня – и вам три часа молчать. Ни работы, ни поездок, ни новостей. Только я и мой развод.

Тётя Зоя открыла рот и закрыла.

– Могли бы вдвоём на кухне поговорить, – сказала она наконец. – Я же тебе предлагала. По-человечески.

– На кухне я с ней двадцать лет говорю, тёть Зой. На кухне меня не слышно. За столом слышно.

Мама заплакала. Не громко – прижала салфетку к глазам и сидела так, и Алла сразу обняла её за плечи и посмотрела на меня через мамину голову.

– Довольна?

Я закрыла коробку с тортом.

– Кость. Ты ни при чём. Извини, что при тебе.

Он кивнул от стены. Он был красный до ушей и держал руки за спиной.

– Я поеду, – сказала я.

– Сядь на место, – сказала тётя Зоя. – Побойся Бога, у человека юбилей.

Я взяла коробку и пошла в прихожую. Пальто висело на общем крючке, поверх чужих курток, и я вытаскивала его одной рукой.

– Торт-то оставь! – крикнула мама из комнаты.

– Он мой.

На площадке пахло чужим борщом. Я стояла с коробкой и слушала, как за дверью заговорили все разом – быстро, взахлёб, перебивая друг друга. Руки держали коробку ровно. Первый раз за вечер.

Я не стала ждать лифта и пошла вниз пешком.

Через два дня Алла пришла ко мне в колледж.

Я увидела её с лестницы: она стояла у вахты в расстёгнутой дублёнке и объясняла охраннику, что она сестра. Мимо неё шли на пару третьекурсники.

– Я на пять минут, – сказала она.

Мы отошли к окну между вторым и третьим этажом.

– Мама не спит третью ночь. Давление под двести. Ты её в гроб вгонишь, ты это понимаешь?

– Пусть вызовет врача.

– Вызывала. – Алла помолчала, набирая воздух для главного. – В воскресенье все собираются. Приезжай, извинись, и забыли.

– За что извинюсь?

– Ты что, не понимаешь? За то, что устроила при Люде. Люда теперь по всему подъезду носит. Мать на улицу выйти не может.

Вот оно. Не за шесть лет вранья. За Люду.

– Хорошо, – сказала я. – Я приеду. Пусть мама при тех же людях, за тем же столом, скажет одну фразу: Рита у меня ни разу ничего не занимала. Всё. Одна фраза. И я приеду, и мы будем пить чай.

Алла посмотрела на меня так, будто я предложила ей раздеться в коридоре.

– Ты в своём уме? Ей теперь позориться перед Людой?

– Вот и ответ.

Прозвенел звонок. Третьекурсники потянулись мимо нас в аудиторию, кто-то поздоровался со мной, и я кивнула.

– Алл, послушай меня один раз. Я не приеду. Ни в воскресенье, ни на Новый год, ни на мамино семидесятилетие. Ни на похороны. Считайте, что я живу в другом городе.

– Ты вообще… – Она задохнулась. – Ты слышишь себя? А Костя? У него свадьба в мае. Ты и на свадьбу не приедешь?

– Не приеду.

– Костя-то тебе что сделал?

– Ничего. В этом и дело.

Она застегнула дублёнку до горла. Потом вспомнила, зачем ещё пришла, и сказала это уже с лестницы, снизу вверх, отчётливо:

– Мама квартиру на меня оформляет. Ты не лезь.

– Не полезу.

Каблуки простучали по коридору до самой вахты.

Я пошла на пару. Двадцать восемь человек, тема – производственная практика. Я вела как всегда, и к третьему заданию у меня перестали дрожать пальцы.

Прошло три недели.

Мама не позвонила ни разу.

Тётя Зоя звонила дважды. На третий раз я не взяла трубку.