– Вер, поставь ведро, – сказала через забор соседка Нина Фёдоровна. – Поставь, кому говорю.
Я поставила. До крыльца оставалось шагов пятнадцать, а на полпути от колонки у меня скамейка, и я на ней сажусь каждый раз. Год уже сажусь. И воду ношу по половине ведра, потому что полное я от земли не оторву.
Нина Фёдоровна откинула щеколду и вошла ко мне во двор.
– Тебе врач что говорил?
– Три килограмма, – сказала я. – Больше не поднимать.
– А тут сколько?
– Тут меньше.
А ведро она взяла сама и понесла в сени. Ей семьдесят два, она живёт через дорогу с восьмидесятого года и спрашивать разрешения давно перестала.
В летней кухне запел телефон. Я дошла до стола, посмотрела на экран и села, потому что разговаривать с моей невесткой Мариной стоя у меня уже не выходит.
– Вера Степановна, здравствуйте, – начала она.
Когда ей что-то нужно, она называет меня по отчеству. Когда не нужно – никак не называет.
– Здравствуй, Марина.
– Мы Тимку к вам привезём, – сказала она. – С первого июля.
Тимка – это мой внук, ему семь, он в мае первый класс закончил.
– На сколько привезёте?
– Ну, на лето, – сказала она так, будто я спросила глупость. – Мы с Женей шестого выезжаем, домик у моря оплачен. Две недели там, а дальше видно будет.
– Марина, я его не возьму.
В трубке стало тихо, только у них где-то работал телевизор.
– В каком смысле не возьмёте?
– В прямом. Я не потяну.
– Вера Степановна, вам же с ним не мешки таскать. Вам с ним сидеть.
Сидеть. Как будто ребёнок семи лет – это кастрюля, которую поставили, и она стоит.
– Он с забора прыгает, – сказала я. – На крышу сарая лазает. За ним ходить надо, а я до колонки хожу с остановкой.
– Так вы его не пускайте на крышу.
– Марина.
– Что Марина? – голос у неё пошёл вверх. – Женя сказал, вы согласитесь. Другие бабушки за счастье считают, к ним внуков не допросишься.
– Другие, может, и считают.
Марина выдохнула в трубку.
– Значит, вы просто не хотите.
Я положила трубку первой. И сразу набрала сына.
– Жень. Приезжай в субботу. Один приезжай, без неё, поговорить надо.
– Мам, ну а чего сразу без неё, – сказал он.
– Потому и без неё.
Он помолчал, но сказал, что приедет.
Нина Фёдоровна вернулась из сеней и стояла в дверях, вытирая руки о фартук. Слышала она всё – летняя кухня у меня без окон, одна дверь.
– Внука везут?
– Везут.
– А ты?
– А я сказала, что нет.
Она села на лавку у стены и покачала головой.
– Слушай, Вер. Моя Наташка в этом году без дачи осталась. Палыч дом продал, а у неё двое, младшему пять. Мыкается по городу. Ты бы ей полдома сдала на лето, у тебя же половина пустая стоит. И тебе копейка на лекарства.
– Куда мне чужие в дом, – сказала я.
– Ну смотри.
Я тогда об этом и думать не стала. У меня в четверг был приём в районе, и я считала, хватит ли на автобус туда и обратно, если ещё за лекарства платить.
В субботу Женя приехал не один.
Машина встала у калитки в одиннадцатом часу. Первым выскочил Тимка и с ходу полез на забор – он на него лезет с трёх лет, это у нас как здравствуйте. За ним вышел мой сын Женя, а следом Марина, в босоножках на каблуке, и пошла к дому по доскам, которые я положила от калитки после дождей.
– Мам, мы ненадолго, – сказал Женя и поцеловал меня в щёку. – Марин, доставай.
Марина достала из багажника пакет и поставила на стол в летней кухне.
– Тут курица, сыр, конфеты, – сказала она и положила на буфет белый конверт. – И это вам, на продукты. Тимка ест много, я понимаю.
Я на конверт даже не посмотрела.
– Тимка, слезь с забора, – сказала я.
– Не слезу!
– Слезешь.
Он засмеялся и полез выше, к столбу. Марина на него не глянула ни разу.
Сели за стол. И Женя стал рассказывать про склад, про новый погрузчик, а потом отставил кружку и сказал:
– Мам. Ну ты подумай насчёт лета.
– Я подумала. Ответ прежний.
– Мам, ну ты же ходишь, – он развёл руками. – Врачи всегда пугают, им положено. Бабе Тане тоже говорили не вставать, а она до девяноста прожила.
И вот тут щёлкнуло. Не от Марины. От него.
– Жень, а ты знаешь, сколько я до колонки иду?
– Ну сколько.
– С остановкой. Я скамейку поставила на полпути, ты её сам и вкапывал.
Он посмотрел в открытую дверь, на скамейку во дворе, и ничего не сказал.
– Вера Степановна, а вы бы к нам переехали, – вставила Марина. – Что вы тут одна в этой глуши.
– Куда, в вашу двушку? – спросила я. – Вчетвером?
– Ну я же говорю – глушь. Тут же ни воды, ни туалета нормального.
И вот на этом месте я решила, что молчать больше не буду.
– Марина. Ты в прошлом июле сюда приезжала. После больницы.
Она поставила кружку.
– Приезжала.
– Ты во дворе постояла два часа и уехала. В дом зашла, посмотрела и говоришь: я в этом туалете не могу. И уехала на автобусе в час дня.
– У меня смена была вечером.
– Была смена. А я тогда до колонки сама не доходила, мне Нина Фёдоровна воду носила две недели. Чужая женщина, заметь.
Женя смотрел в стол. Тимка на улице сбивал палкой лопухи.
– Так вы бы сказали, – проговорила Марина. – Я откуда знала?
– Я говорила.
– Вы говорили, что вас подлатали и всё хорошо.
И тут она была права. Когда меня выписали, я всем докладывала бодрым голосом, что подлатали и жить буду сто лет. Мне казалось: скажу как есть – сын испугается. А он не испугался. Он поверил.
Я встала, взяла ведро и поставила его перед Мариной.
– Сходи за водой. Колонка через дорогу, налево.
Она посмотрела на Женю. Он молчал. И она взяла ведро и пошла в своих босоножках по доскам.
Вернулась она нескоро. Ведро было налито чуть выше половины, и она несла его, отставив руку, и через каждые несколько шагов перехватывала.
– Тяжёлое, – сказала она, ставя его в сенях. – У вас ручка неудобная.
– Ручка обыкновенная.
Я взяла с буфета конверт, подошла к её сумке, которая висела на спинке стула, и положила конверт внутрь. При обоих.
– На выходные привозите Тимку, – сказала я. – Хоть каждые. Встречу, накормлю, спать уложу. На лето – нет.
Марина выдернула сумку со стула.
– Женя, поехали.
– Марин.
– Поехали, я сказала.
Уезжали они молча. Тимка махал мне из заднего окна обеими руками, а Марина, повернувшись к Жене, говорила и говорила, пока не свернули за магазин.
Через неделю она приехала снова – сама за рулём, с Тимкой и с коробкой.
Коробку она внесла в дом сама и поставила у печки.
– Тут игрушки его и одежда лёгкая, – сказала Марина. – Пусть пока полежит, чего два раза возить. И велосипед в багажнике, Женя потом занесёт.
– Марина, я же сказала.
– Вера Степановна, ну не начинайте.
Она достала из сумки сложенный вдвое листок и положила на стол, разгладив ладонью.
– Тут написано, что он ест и что не ест. Мёд ему нельзя, у него от мёда сыпь. Спать в девять, иначе утром не поднимете. Мультики после обеда, полчаса, не больше.
Мелкий круглый почерк, всё по пунктам, снизу приписка: «телефон школы на всякий случай».
– Ты слышишь, что я тебе говорю?
– Слышу. Женя же сказал, вы передумаете.
– Женя за меня решать не может.
– Ну а кто может, – сказала она и стала выкладывать печенье. – Тимка, иди сюда, покажи бабушке рисунок.
Тимка прибежал с улицы, показал листок с синим морем и жёлтым домиком и убежал обратно.
Уехали они в четвёртом часу. А коробка осталась стоять у печки.
А вечером позвонила моя сестра Шура. Она живёт в городе, в соседнем доме с Женей, окна во двор друг на друга.
– Вер, ты чего мне не сказала-то?
– Чего не сказала?
– Ну про Женьку с Мариной. Я вчера к ним банку варенья занесла, а у них вся комната в коробках. Марина зимние вещи в мешки складывает.
Я перехватила трубку другой рукой.
– Какие коробки?
– Я тоже спрашиваю: вы что, переезжаете? А она мне: нет, квартиру сдаём на июль и на август, жильцы шестого въезжают, в день, как мы уедем. И меня попросила две коробки к себе в кладовку взять. Я взяла. Я думала, ты знаешь.
– Не знаю, Шур.
– Ну вот теперь знаешь.
Я поблагодарила её и села. Значит, квартиру они сдали на два месяца. Деньги за море – оттуда. И жить им до сентября негде.
Я набрала сына.
– Жень. Вы квартиру сдали?
Он молчал секунды три. Мне этих трёх секунд хватило.
– Мам, ну а как ещё. Мы за домик у моря сколько отдали, надо же откуда-то брать.
– А после моря вы куда?
– Ну мам.
– Куда, Женя?
– К тебе, – сказал он. – Мы к тебе и хотели. Тимка при тебе, мы приедем, поможем по хозяйству. До сентября как-нибудь, а с первого мы обратно.
– То есть не две недели.
– Ну какая тебе разница, две или не две. Ты одна в целом доме.
– Комнат три, и в двух я зимой не топлю, – сказала я. – И почему я об этом узнаю от Шуры, а не от вас?
– Мам, ты ведь сразу сказала бы нет.
– Я и так сказала нет. Три раза уже сказала.
Он вздохнул в трубку так, будто это я его мучаю.
– Мам, ну ты пойми, у нас безвыходное положение.
– Оно у вас безвыходное с мая, – сказала я. – С мая, когда вы жильца нашли. И за два месяца никто из вас не спросил, потяну я или нет. Вы просто решили.
Он начал что-то говорить про то, что они мне будут помогать, а я его перебила.
– Дом мой, Жень. И кто в нём этим летом живёт – решаю я.
И положила трубку.
Ночью я вставала посмотреть на коробку у печки. Она стояла там, как чемодан в камере хранения. Как будто ребёнка уже сдали, а квитанцию мне ещё не выписали.
Утром я взяла телефон и набрала номер.
Первого июля, во вторник, к калитке подъехала Наташа, дочь Нины Фёдоровны, на старой белой машине. С ней двое: девочка лет девяти и мальчишка помладше.
– Вера Степановна, здравствуйте. Мама сказала, вы согласны.
– Согласна. Проходи, посмотришь.
Я отдала им те две комнаты с отдельным входом через веранду, которые зимой не топлю. Показала, где дрова, где вёдра, где у бани стоит бак под воду. Наташа спросила, сколько с неё за июль, и достала деньги.
– За водой, – сказала я, – через дорогу.
– Знаю. Я тут всё детство по этой улице бегала.
К обеду её мальчишка уже сидел на моём заборе на том самом месте, где сидит Тимка. Но Наташа вышла на крыльцо, позвала его сама и сама повела мыть руки. Вот в этом и вся разница, за которую меня потом судила деревня. Её дети – при ней.
В среду вечером к калитке подъехала знакомая машина.
Женя вошёл во двор один, без Марины, в рабочей куртке, прямо со смены. Марина в тот день позвонила узнать, во сколько в субботу привозить Тимку, и я ей сказала прямым текстом: не привозите, у меня в доме люди. Она, видно, тут же ему и передала.
– Мам, что за люди?
– Наташа с ребятами. Дочка Нины Фёдоровны. Сняла у меня половину дома на июль и на август.
Он остановился посреди двора.
– То есть ты сдала дом.
– Сдала.
– За деньги, – сказал он. – Чужим за деньги. А внука не можешь.
– Не могу.
– Мам, ты сама себя послушай! – он повысил голос, и на веранде у Наташи стукнула дверь. – Мы тебе тоже заплатим. Хочешь, как они, столько же будем платить, каждый месяц.
– Жень. Дело не в деньгах.
– А в чём? В том, что тебе Маринка не нравится?
– В том, что за Наташиными детьми смотрит Наташа. А за твоим смотреть буду я.
Он снял кепку, повертел её в руках и опять надел.
– Ты в прошлом году грядки копала, – сказал он. – Мне баба Нина говорила, что ты картошку сажала.
– Сажала. В мае, до больницы. Восемь рядов посадила и три дня потом лежала, а на четвёртый мне Нина Фёдоровна врача вызвала – с того я в больницу и попала. Тебе она этого не рассказывала?
Он молчал.
– А ты хоть раз спросил, Жень, что мне врач сказал?
– Ну ты же не говоришь ничего.
– Ты не спрашивал. Я в район езжу раз в три месяца, автобус в шесть утра и обратно в четыре. Ты про это знал?
Он посмотрел на меня, и я увидела, что не знал. И тогда он сделал то, что делает всегда, когда его прижимает к стенке, – перевернул на меня.
– Значит, тебе тяжело, а нам легко? Ты знаешь, сколько мы за этот домик отдали? Мы с Мариной семь лет никуда не ездили. Семь лет, мам. У неё смены по двенадцать часов.
– Знаю.
– Ничего ты не знаешь.
Я пошла в дом, вынесла ему листок Марины и положила в карман его куртки.
– Коробку забери сейчас.
– Не буду я коробку забирать.
– Тогда она будет стоять на крыльце. Наташу попрошу вынести – мне не поднять.
Но коробку он всё-таки взял. Донёс до багажника, поставил, захлопнул и сказал через двор:
– Мам, мы пятого всё равно привезём. Ты же не выгонишь ребёнка на улицу.
И уехал.
И привезли же.
В субботу они приехали втроём в начале одиннадцатого. Марина вышла с большой сумкой и Тимкиным рюкзаком, Женя доставал из багажника коробку и велосипед. Наташины ребята в это время гоняли мяч за баней, а сама Наташа развешивала бельё у крыльца.
Марина остановилась.
– Это кто?
– Наташа с детьми. Я тебе в среду по телефону говорила.
Марина поставила сумку и рюкзак прямо на землю.
– Вы чужих людей в дом пустили, – сказала она, и голос у неё пошёл на всю улицу, – а внука родного не берёте? Вы бабка вообще или кто?
Нина Фёдоровна вышла на свою сторону забора и встала там, как в театре. Наташа бросила простыню в таз и хотела уйти в дом, но я сказала: стой, Наташ, пусть при тебе.
– Тимка, – позвала я, – иди за баню, там ребята. Иди-иди.
Он побежал. И только когда он скрылся за углом, я повернулась к ней.
– Марина. Вы с Женей квартиру сдали на июль и на август. Жильцы въезжают завтра, в день вашего отъезда.
Она открыла рот и закрыла.
– Откуда вы знаете.
– От Шуры. Ты сама ей сказала, когда она варенье приносила, и коробки ваши у неё в кладовке стоят. И ребёнка вы мне везёте не на две недели, а до сентября. И сами собирались сюда же, в августе, все трое. Женя мне это сказал в среду, в этом дворе.
Женя стоял у машины с велосипедом в руках и молчал.
– И ни один из вас, – сказала я, – ни разу не спросил: мам, а ты потянешь.
Марина шагнула ко мне.
– А чего вас спрашивать! Вас спроси – вы всегда найдёте, чем отговориться. Вы десять лет ищете.
– Я не понимаю.
– Не понимаете? – она усмехнулась. – Август, две тысячи пятнадцатый. Женя меня сюда привёз знакомиться. Вы что сказали при нём? Белоручка, руки холёные, ты у нас и месяца не проживёшь. А я в тот вечер шла до автобуса пешком, четыре километра, в босоножках, и всю дорогу ревела.
Стало очень тихо. Нина Фёдоровна за забором смотрела на меня.
– Сказала, – ответила я. – Про руки я сказала. И про месяц сказала.
– Вот. Вот!
– И десять лет ты мне это возвращаешь. Только вернуть решила именно сейчас, когда тебе понадобилось на море.
– Мне на море! – крикнула она. – Мне на море, а вам что? Вам тут сидеть!
– Мне – три килограмма, – сказала я. – Мне врач больше трёх килограммов поднимать не велел. А твой сын с забора прыгает. Кто его ловить будет, ты?
Женя поставил велосипед на землю.
– Мам, ну хватит.
– Не хватит. – Я подняла с земли рюкзак за лямку, лёгкий, одни футболки. – Марина, скажу один раз. Оставляй Тимку, если останешься сама. Ты за ним ходишь, я готовлю. Вдвоём – потяну, одна – нет.
Она посмотрела на меня как на сумасшедшую.
– У нас домик оплачен. Завтра выезжаем.
– Значит, не остаёшься.
– Женя, ну скажи ты ей!
– Мам, – сказал он, – ты пойми, ну как мы поедем.
– А вот так и поедете. Втроём.
– Мы всё равно его оставим, – сказала Марина. – Поставим сумку и уедем. Не выкинете же вы ребёнка.
И тогда я сказала то, за что меня в деревне до сих пор обсуждают у магазина.
– Выкину. В восемь вечера отведу его через дорогу к Нине Фёдоровне, посажу у неё на кухне и позвоню тебе. И буду звонить каждые полчаса, всю ночь, пока не приедешь. Решай сейчас, при людях.
Наташа отвернулась и ушла в дом. Нина Фёдоровна за забором сказала на всю улицу: и приму, и посажу.
Марина стояла посреди двора и дышала. А потом схватила сумку и понесла обратно к машине.
– Жень, грузи, – сказала она. – Поехали. С ним поедем.
– За него в домике доплачивать, – сказал Женя.
– Доплатим.
Женя молча положил в багажник велосипед, потом коробку. Рюкзак я подала ему сама. Листок со списком лежал у него на торпеде, придавленный ключами.
Тимка прибежал из-за бани, красный, с зелёным пятном на футболке.
– Бабуль, а я не остаюсь?
– Не остаёшься, Тимош. Ты с мамой и папой поедешь, на море.
– А ты?
– А я тут.
Марина взяла его за руку и повела к машине, и он оглядывался.
Машина ушла в сторону магазина. Я стояла у калитки, пока не осела пыль.
Потом Наташа принесла от колонки два полных ведра и поставила в сенях, а дочка её спросила, не надо ли ещё. Я села на скамейку на полпути, положив руки на колени. Первый раз за лето вода оказалась дома раньше меня.
Прошёл год.
Август они прожили втроём в комнате у Марининой сменщицы, за деньги, как чужие люди. Мне об этом рассказала Шура, когда мы ещё разговаривали. Теперь не разговариваем: она сказала, что я Женьку перед женой подставила, трубку берёт через раз, а на Пасху не приехала.
По родне давно ходит своя версия: бабка чужих людей за деньги пустила, а внука родного выгнала со двора. Кто рассказывает – не знаю, а спорить я не хожу.
Марина не звонит с того июля. Ни разу. Женя звонит раз в месяц, говорит про погоду, про новый погрузчик и про то, что дороги опять разрыли. Про Тимку коротко: нормально, учится.
В мае Тимка приезжал. Два дня, с отцом, без Марины. За калитку зашёл, а дальше крыльца не пошёл – сидел на ступеньке, ковырял краску. Я его звала в дом, а он сказал: мама не велела тут ничего трогать. Потом спросил, приедут ли опять те ребята, с которыми он тогда за баней играл.
А они приедут. Наташа с детьми снова заезжает первого июля, мы с ней договорились ещё зимой.
Своё лето я себе оставила – а внука вижу два дня в году. Стоило оно того?
Воду я по-прежнему ношу наполовину. И скамейка стоит там же, на полпути.
Палку подарю — должна радоваться, — сказал муж