– Голуби, Маргарита Львовна, это классика, – говорил Аркадий в трубку. – Две белые птицы, зал ахает, юбиляр молодеет на десять лет.
Я прижала телефон плечом. На столе лежали ножницы и сорок фотографий.
– У нас двадцать первое февраля. Ваши птицы окоченеют, пока вы их донесёте от машины до зала.
– Птицы едут в термокоробе.
– Аркадий, нет.
– Тогда фаер-шоу, – не сдавался он. – Оно у меня идёт в «Платиновом» вместе с гипсовой колонной.
– Колонна зачем?
– Фотозона. Антураж.
За стеной щёлкнула дверь. Игорь вышел на кухню с пустой кружкой, налил воды и посмотрел на стол так, будто на нём лежала чужая работа.
– Аркадий, давайте по-простому. Ведущий, музыка, два тоста. Без птиц.
– Вы лишаете меня инструментов, – сказал он с неподдельной грустью и отключился.
Игорь допил воду.
– Я же говорил: не надо ничего. Посидели бы с Витькой в бане.
– Пятьдесят бывает один раз.
– Вот именно, – сказал он и ушёл в комнату.
Пятьдесят ему исполнялось двадцать первого. К этому дню я подошла, как подходят к сдаче объекта: со списком, с телефоном в руке и с блокнотом, куда записывала, кому во сколько звонить.
В субботу мы с Томой объехали четыре ресторана. В первом банкетный зал был с настоящей колонной посередине, и я сняла её на телефон, чтобы послать Аркадию. Во втором пахло хлоркой. В третьем администратор сказала, что горячее выносят одной подачей, «чтобы официанты не бегали».
– А гости? – спросила я.
– А гости уже к десяти не разбирают, – ответила она.
Мы взяли четвёртый. «Веранда» на Смирновской, двенадцать человек, депозит внесли за две недели, меню согласовали за десять дней до даты. Рыбу под сыром я вычеркнула: Игорь её не ест с девяносто восьмого года, с одной командировки, про которую до сих пор не рассказывает.
Тома вела машину и смотрела на дорогу.
– А он-то сам в этом участвует?
– Он занят. У них год закрывается.
– У них всегда год закрывается, – сказала Тома.
С Аркадием мы согласовывали сценарий дважды. Первый раз он прислал файл, где между горячим и десертом стоял конкурс «Узнай свою жену по руке».
– Аркадий, уберите.
– Маргарита Львовна, этот номер заходит всегда. Мужчину сажают спиной, выводят трёх дам, он берёт за руку и называет. Зал плачет.
– Уберите.
– Зря, – вздохнул он. – Вы потом пожалеете.
Второй раз мы полтора часа разбирали плейлист. Я принесла ему двенадцать песен, и к каждой он требовал объяснения, потому что «ведущий должен знать, откуда ноги».
– «Нежность» Пахмутовой. Это у вас первое свидание или всё-таки свадьба?
– Это электричка. Мы ехали из Купавны, в тамбуре кто-то её пел под гитару.
– Записываю: электричка, – серьёзно сказал он. – Поставлю перед тортом, на медленный блок.
Дома я резала фотографии овалами три вечера подряд. Двадцать две штуки: Игорь с первой машиной, Игорь на рыбалке, Игорь с малышом-племянником на плечах, Игорь в цехе в оранжевой каске. Овалы я нанизывала на леску и перекладывала бумажными флажками. Пальцы к третьему вечеру перестали слушаться, и ножницы я держала как чужие.
Подарок я искала дольше всего. В магазине на Полянке парень минут двадцать объяснял мне разницу между двумя бутылками.
– Берите вот эту, у неё финиш мягче.
– А разница в чём?
– В четырёх тысячах, – честно сказал он.
Я взяла ту, которую Игорь три года назад вертел в руках в аэропорту и поставил обратно на полку. Четырнадцать тысяч.
Жанна позвонила в тот же вечер – она всегда узнаёт про покупки раньше, чем их доносят до дома.
– Сколько-сколько? Четырнадцать? За бутылку?
– За эту – да.
– Рита, он бы и за три не заметил разницы. Лучше бы шубу себе взяла.
– У меня есть шуба.
– Ну ты поняла, – сказала Жанна и попросила заодно привезти ей два контейнера, «потому что у вас же всё равно останется».
В четверг Игорь пришёл с работы в одиннадцатом часу, сел разуваться и спросил, где зарядка.
– На тумбочке, где всегда.
– Слушай, – сказал он, не поднимая головы. – Может, отменим всё? Ну правда. Я же просил.
Я стояла в дверях кухни с мокрым полотенцем в руках.
– Хорошо. Звони Аркадию сам и отменяй. Депозит не вернут, ресторану я скажу сама, а Аркадию – ты. Номер скину.
Он посмотрел на меня снизу вверх.
– Да ладно тебе.
– Я скину номер.
Номер я скинула через минуту. Он не позвонил ни в этот вечер, ни в пятницу.
А в пятницу он принёс из химчистки костюм в прозрачном чехле и повесил его на дверь шкафа.
Двадцать первого мы с Игорем приехали в зал за два часа.
Леску с фотографиями я натягивала сама, встав на стул. Игорь поздоровался с администратором, вышел во двор звонить и вернулся, когда леска уже висела.
– Стремянку несут, – сказала администратор, проходя мимо в третий раз.
– Я уже почти.
Шары надувал компрессор, четыре штуки успела надуть Жанна, приехавшая к шести. К семи зал выглядел так, как я держала его в голове с января: овалы на леске вдоль всей стены, флажки, на столе – та самая бутылка, повёрнутая этикеткой к юбиляру.
Гости собрались быстро. Витя, партнёр Игоря, с женой. Начальник Павел Андреевич. Ребята из цеха. Двоюродный брат из Клина. Двенадцать человек, как и считали.
Аркадий приехал в бабочке и первым делом обошёл зал по периметру.
– Маргарита Львовна, фотографии – это сильно. Это, я вам скажу, лучше колонны.
– Спасибо.
– А вы где?
– Что?
– Вы на этих фотографиях где? – Он вёл пальцем по леске, не касаясь. – Я смотрю: рыбалка, каска, машина, мальчик. А вас нет.
Я стояла и смотрела на леску. Ни на одном овале не было меня. Я выбирала их по нему.
– Это его юбилей, – сказала я. – Начинаем в семь.
Первые полтора часа всё шло по бумаге. Аркадий работал хорошо: без пошлостей, вовремя, гостей запоминал по именам с первого раза. Игорь сидел во главе, отвечал, когда спрашивали, держал спину. За весь вечер он ни разу не удивился. Ни шарам, ни фотографиям, ни тому, что за столом сидит его начальник, которого я нашла через Витю и уговаривала по телефону два раза.
Гости хвалили зал. Жанна принимала.
– Ой, это мы намучились, – говорила она жене Вити. – Ленту эту натягивали, шары… Всё же руками.
– Фотографии мои, – сказала я через стол. – Я их резала три вечера. Шаров Жанна надула четыре.
За столом стало тихо ровно настолько, чтобы Аркадий успел включить музыку.
– Ну вот, начались подсчёты, – сказала Жанна и отвернулась к салату.
В девять Аркадий дал слово юбиляру. Игорь встал с бокалом, и я поймала себя на том, что смотрю на него, как в кино смотрят на дверь, из которой вот-вот кто-то выйдет.
– Витя, без тебя бы ничего этого не было, – сказал он. – Павел Андреевич, спасибо за доверие.
Он назвал по именам всех ребят из цеха и сказал, что вторая смена – это его семья. Отдельно поблагодарил Жанну: сестра, тыл, всегда рядом.
– Ну, в общем, спасибо, что пришли, – закончил он и сел.
Аркадий, не моргнув, поднял микрофон:
– А сейчас слово супруге юбиляра!
– Потом, потом, – махнул Игорь. – Пусть люди едят.
Я сидела с поднятым бокалом секунды три. Потом поставила его и сказала Аркадию, что десерт можно выносить.
Перед тортом он включил медленный блок. Из колонок пошла «Нежность», и я увидела, как Игорь наклонился к Павлу Андреевичу и что-то говорит про восемь утра и созвон.
– Игорь, – позвала я через стол. – Узнаёшь?
Он прислушался.
– Это из рекламы банка, что ли?
– Это Купавна.
– А, – сказал он. – Ну да.
Бутылку он не открыл. Я подвинула её ближе, он взял, посмотрел на этикетку, кивнул и отставил к краю.
– Не сейчас. Это на случай.
Домой ехали в час ночи. Я держала на коленях коробку с остатками торта и контейнеры для Жанны. Игорь спал, откинув голову, и просыпался на светофорах.
В понедельник Жанна приехала за контейнерами.
Она разулась в коридоре, прошла на кухню, заглянула в холодильник и села.
– Хорошо посидели. Только зря ты этого артиста взяла, деньги на ветер. У Лёшки на свадьбе вообще без ведущего было.
– Аркадий отработал как надо.
– Ну не знаю. – Она отломила кусок торта прямо из коробки. – Игорёк, кстати, молодец, держался. Он же волновался.
– Волновался?
– Ну конечно. Он с января знал, весь январь ныл. Я ему ещё сказала: костюм забери из химчистки заранее, не тяни до последнего.
Я стояла у плиты с туркой в руке. Кофе полез через край, и я сняла турку не сразу.
– Жанна. Он знал?
– Ну да. Я ж ему сказала, ещё когда ты зал искала. – Она пожала плечами. – А что такого? Мужику пятьдесят, надо же человека подготовить.
Вечером я дождалась Игоря. Он разделся, вымыл руки, сел за стол и потянулся к хлебу.
– Ты знал про юбилей с января.
Он положил хлеб обратно.
– Знал.
– Месяц смотрел, как я режу фотографии, и молчал.
– Так я тебе сюрприз не портил, – сказал он. – Ты же хотела сюрприз. Я тебе его не портил.
– Ты сидел весь вечер как гость.
– Рит. – Он говорил спокойно, даже устало. – Я в январе сказал: не надо ничего. Ты не услышала. Дальше это был твой праздник, не мой. Я пришёл, посидел, сказал спасибо. Что ещё?
Я держалась за спинку стула.
– Ты сказал спасибо Вите, Жанне, цеху и Павлу Андреевичу.
– Ну извини, забыл. Тебе что, тост нужен был?
Такого ответа я не ждала. Ждала, что он скажет «прости» или «я не подумал», а он просто спрашивал, что мне было нужно, и ждал ответа, как ждут накладную.
– Мне нужно было, чтобы ты хоть раз позвонил в ресторан сам, – сказала я. – Фотографии я завтра сниму, они мои. И в июне, на двадцать лет, я ничего организовывать не буду. Хочешь – планируй сам.
– Да не начинай, – сказал Игорь и включил телевизор на кухне.
Жанна позвонила через полчаса, будто у них там кто-то на кнопку нажимает.
– Рит, ты только не порть человеку неделю. Он с понедельника в Нижний уезжает, у него голова другим забита. Он же мужик, он деньги в дом несёт. Всё остальное – мелочи.
Я сказала «угу» и не стала продолжать разговор с Игорем ни в тот вечер, ни на следующий. Во вторник он уехал в Нижний на четыре дня. За эти дни он позвонил один раз.
– Рит, посмотри в шкафу серую папку, там договор. Сфотографируй вторую страницу и скинь.
Я нашла папку, сфотографировала и скинула. «Спасибо» пришло через час, одним словом.
Пока его не было, я сняла гирлянду со стены в комнате, куда перевесила её после банкета. Овалы, леска, флажки – всё это легло в коробку из-под обуви и уехало на антресоли.
Потом я достала из-под свитеров конверт и пересчитала. Копила с сентября, с каждой зарплаты: в июне нам двадцать лет. Деньги убрала обратно и завязала конверт резинкой.
До моего дня рождения оставалось десять дней.
Девятого марта он пришёл в восьмом часу, разулся и первым делом спросил, поглажена ли синяя рубашка.
– В шкафу висит.
– Спасибо. Завтра к девяти надо быть.
Я накрыла: щи, котлеты, салат из огурцов. Мы ели, он рассказывал про Нижний, про то, что у поставщика опять сдвинулись сроки. Телефон у меня на столе завибрировал – Тома.
– Ритка! С днём рождения! Ты чего трубку не берёшь, я тебе с утра три раза звонила!
Я убрала звук и сказала, что перезвоню.
Игорь доел котлету.
– Кто там?
– Тома.
– А, – сказал он. – Слушай, посмотри мне билеты на четверг. На дневной, если есть.
Я ждала. Не с претензией – как ждут, что человек сам поднимет голову, увидит число на телефоне и хлопнет себя по лбу.
Он взял второй кусок хлеба.
– Игорь. Какое сегодня число?
– Девятое. А что?
– Девятое марта.
Он посмотрел на меня, и я увидела, как до него доходит: не радостью, не испугом, а досадой, будто он забыл переставить машину под знак.
– Блин. Рит. Ну извини. Март, отчёты, у меня голова квадратная.
– Хорошо.
– Да чего ты сразу «хорошо». – Он отодвинул тарелку. – Давай в субботу в ресторан сходим. Заглажу вину. Выбирай любой, куда хочешь.
– Любой?
– Любой.
Я встала, отнесла тарелки в раковину и вернулась.
– Тогда «Веранда» на Смирновской. Тот же зал. Двенадцать человек: Витя с Аней, Павел Андреевич, ребята из цеха, твой брат из Клина, Жанна, Тома. И ведущий тот же.
Игорь замер с вилкой.
– Ведущий зачем?
– Затем же, зачем он был у тебя.
– Рит, ну это же… – Он поискал слово. – Это же не то. У меня юбилей был. Круглая дата.
– У меня сорок семь. Некруглая. Зал свободен, я утром спросила.
– Ты утром спросила? – Он усмехнулся. – Ты, выходит, заранее всё придумала.
– Я утром спросила, потому что сегодня девятое марта и я весь день ждала, что ты вспомнишь.
Он молчал секунд пять. Потом достал телефон.
– Ладно. Сколько там депозит?
Тома перезвонила ночью, когда он уже спал.
– Ритка, не надо спектакля. Позвони ему завтра на работу и скажи прямо: мне больно, ты меня не видишь. Без зала, без ведущего. Он мужик неглупый, он поймёт.
Я стояла на кухне в темноте и смотрела на чайник.
Могла. Могла сказать это словами, тихо, в две фразы, и, наверное, он бы даже извинился. Не позвонила. Не потому, что гордая. Потому что объяснять человеку, с которым двадцать лет, что ты есть, – это уже не разговор, а справка.
В четверг позвонила Жанна.
– Рита, ты что устраиваешь? Тебе сорок семь, какой ведущий? Люди смеяться будут.
– Приходи к семи, – сказала я. – Стол на двенадцать.
В субботу я приехала в зал за час. Никаких фотографий на леске не было – голые стены, белые скатерти, свечи в стаканах.
Аркадий приехал в той же бабочке и остановился посреди зала.
– А декор?
– Декора не будет.
– Маргарита Львовна. – Он посмотрел на меня с уважением, как смотрят на коллегу. – Я вам говорил про конкурс.
– Помню.
Гости пришли те же. Витя с Аней, Павел Андреевич, ребята из цеха, брат из Клина. Жанна села с краю и первые двадцать минут молчала, как молчат люди, которые собираются потом всё пересказать.
Игорь пришёл последним, в той же синей рубашке. Сел рядом. Аркадий дал первый тост, потом второй, потом вынесли горячее одной подачей – я не стала спорить, к девяти всё равно не разбирают.
В половине десятого я встала и взяла микрофон.
– Спасибо, что пришли. Я хочу сказать спасибо нескольким людям, это быстро.
Я поблагодарила Тому – за четыре ресторана за один субботний день и за то, что не дала мне взять тот, где пахло хлоркой. Поблагодарила Аркадия – за полтора часа над плейлистом и за то, что он не привёз голубей. Аркадий приложил руку к груди. Поблагодарила парня из магазина на Полянке, который двадцать минут объяснял мне разницу между двумя бутылками, и сказала, что имени его не знаю, но человек хороший. Засмеялись.
– И Игоря, – сказала я. – За костюм. Он забрал его из химчистки сам.
Тишина получилась короткой. Витя хохотнул, не поняв, и осёкся, глядя на Аню.
– Рита, ну хватит, – сказала Жанна.
Я поставила микрофон, достала из сумки бутылку и поставила на стол. Ту самую. Она пролежала в шкафу три недели.
– Берегли для случая, – сказала я и свернула пробку. – Случай сегодня.
Я налила Томе, Аркадию, Вите, Павлу Андреевичу, ребятам из цеха, брату из Клина и Жанне. Игорю налила последнему и поставила стакан перед ним.
Он взял меня за запястье, негромко:
– Ты это специально.
– Конечно, – сказала я. – Как ты в феврале. Специально ничего.
Он отпустил руку. Павел Андреевич кашлянул и спросил у Вити про поставщика. Жанна начала рассказывать Ане про Лёшкину свадьбу, где вообще не было ведущего. Аркадий включил музыку, и зал пополз обратно в разговор, как вода возвращается на место.
В десять я взяла пальто.
– Ты куда? – спросил Игорь.
– Домой. Мне рано вставать.
– Куда тебе рано вставать?
– У меня поезд в шесть пятьдесят. Петербург. Один билет, три ночи, гостиница у воды. – Я застегнула пальто. – Деньги те, что я с сентября откладывала на июнь.
Он поднялся.
– Мы же в июне хотели вместе.
– Хотели, – сказала я.
Такси пришло быстро. Я села назад, назвала адрес и первые минуты смотрела в окно на мокрый асфальт. Потом закрыла глаза. Плечи опустились сами, и я почувствовала, какие они тяжёлые, – весь февраль я носила их поднятыми и не замечала. Водитель спросил, можно ли по Садовому. Я сказала: можно, мне не к спеху.
Утром я нашла свой вагон, сняла пальто и села к окну. За Тверью пошёл снег.
Прошло две недели.
Игорь ездит на работу, гладит рубашки сам и по вечерам смотрит футбол на кухне. Про Петербург он спросил один раз: «Ну как съездила?» Я сказала: «Хорошо». На этом разговор кончился. Он не извинился ни за девятое марта, ни за тост, и, по-моему, до сих пор считает, что я устроила спектакль на пустом месте.
Жанна звонит ему, а не мне. На прошлой неделе она попросила отвезти её на дачу – он отвёз, а потом ещё и сетку рабицу купил.
В июне нам двадцать лет. Стол на Смирновской я не бронировала. Игорь вчера спросил, поедем ли мы куда-нибудь, и я ответила, что подумаю.
Пусть считает, что спектакль.
Коробка с гирляндой так и лежит на антресолях – двадцать две фотографии, на которых нет меня. Двадцать третью я сделала сама, из окна поезда: серое озеро, снег, ни одного человека на берегу. Она теперь у меня на заставке.
Родственники и юбилей мужа