Из больницы Ларису забирала сестра. Гена после суток отсыпался и обещал подъехать к пяти, но Света ждать не стала, вызвала такси и всю дорогу командовала водителем так, будто они везли не Ларису, а бабушкин сервиз.
Дверь Лариса открыла своим ключом. В прихожей стояли Генины рабочие ботинки, из комнаты бубнил телевизор, а в раковине на кухне громоздилась посуда. Лариса постояла, посчитала тарелки и поняла, что это не за вчера и даже не за три дня, а за всю неделю, которую она пролежала в больнице.
— Приехала? — крикнул Гена из комнаты. — Я ж к пяти собирался.
— Меня Света в два забрала, я тебе писала, — ответила Лариса.
— А, ну и хорошо, — сказал он, и телевизор заговорил громче.
Ругаться Лариса не стала, потому что ругаться было не с кем. Гена не был злым. Он не повышал голос, приносил зарплату, чинил всё, что ломалось, и никогда не спрашивал, куда ушли деньги. Он просто был никакой. Тридцать лет они прожили в этой двушке, вырастили Олю, которая давно жила с мужем и сынишкой в Екатеринбурге и звонила по воскресеньям. Ремонт был сделан, на даче стояла новая теплица, в шкафах всё лежало стопочками, и Лариса почти поверила, что так живут все. В больницу Гена к ней не приехал ни разу, у него были смены, зато каждый вечер в девять звонил и спрашивал одно и то же:
— Кормят?
— Кормят, — отвечала Лариса.
— Ну и хорошо.
На этом разговор заканчивался.
Врач на выписке говорил с ней ровно, будто диктовал список покупок:
— Месяц ничего тяжелее пакета с хлебом не поднимать. Всё прошло хорошо, живите спокойно.
Жить спокойно Лариса умела лучше всех. Она надела фартук, пустила горячую воду и стала мыть тарелки по одной, осторожно, помня про пакет с хлебом.
Вечером ужинали котлетами, которые Света накрутила заранее и сунула сестре в сумку. Лариса жевала и вдруг поняла, что не чувствует вкуса. Не из-за больницы, а просто давно, так давно, что уже и не вспомнить, когда было иначе.
— Со мной в палате женщина лежала, Нина Ивановна, — начала она. — Восемьдесят два года. И к ней каждый день муж приходил, представляешь? Бульон в термосе носил и кроссворды вслух читал, а она ему ответы подсказывала.
— Угу, — сказал Гена.
— Она мне говорит: шестьдесят лет вместе, а я до сих пор не знаю, что он в следующую минуту выкинет.
— Угу, — повторил он. — Горчица ещё есть?
Лариса встала, достала горчицу и поставила перед ним. Говорила она, как выяснилось, в пустоту, и пустота ей отвечала «угу».
Хлеб к ужину Гена пёк сам, это было его единственное увлечение последних лет. В холодильнике стояла банка с закваской, которую он подкармливал мукой по какому-то своему расписанию, и над этой банкой он трясся больше, чем над всем остальным в доме.
Через три недели, когда Лариса уже вышла на работу, позвонила Света.
— Тебя Жанка Соловьёва ищет, — сообщила она. — Встреча у вас, тридцать пять лет выпуску. До тебя она не дозвонилась, ты ж с незнакомых номеров трубку не берёшь, так она мне набрала. Мы с ней в одном доме живём, если ты забыла.
— Какая мне встреча, — отмахнулась Лариса. — Я еле на работу хожу.
— Обыкновенная встреча. Сходишь, посидишь, людей посмотришь, себя покажешь. А то скоро с Гениной закваской разговаривать начнёшь, раз с ним самим не получается.
Собрались в кафе напротив старого корпуса, человек пятнадцать со всего потока. Лариса узнавала однокурсников не сразу, а по мелочам: Серёжа Мамонтов так же тёр переносицу, когда думал, Люда Бойко так же смеялась, запрокидывая голову, а Жанна так же всеми командовала и всех рассаживала.
— Ларка, ну а ты вообще не изменилась, — подсел к ней Костя Рябов, которого на третьем курсе все звали Котом. — Я тебя с порога узнал.
— Врёшь ведь, — засмеялась Лариса.
— Честное слово. Давай как-нибудь встретимся, просто поговорить. Без глупостей, мне жена разрешает, если просто поговорить.
— Вот с женой и поговори, — отшутилась она.
Но ей было приятно, так непривычно приятно, что она сама удивилась. Последний раз ей что-то подобное говорили лет двадцать назад, и то это был продавец на рынке, который хотел сбыть ей кофточку.
За столом женщины быстро перешли на мужей. Жанна рассказывала, что её Толик второй год обещает поменять смеситель, Люда жаловалась, что муж перешёл на удалёнку и теперь с утра ходит за ней по квартире и спрашивает, что на обед.
— Я ему говорю: ты же на работе, вот и работай. А он: я уже всё сделал, мне скучно, — возмущалась Люда.
— Да все они одинаковые, — махнула рукой Жанна. — Поел, лёг, телевизор включил. Чего от них ждать.
Лариса кивнула и вдруг поймала себя на том, что эту фразу, слово в слово, много раз говорила сама. Коллегам в бухгалтерии, Свете, соседке по площадке, Оле по телефону. Про Гену, про тридцать лет, про всю свою жизнь, и говорила так же легко, как жалуются, что опять подорожала гречка. Со стороны это прозвучало так, что ей стало стыдно.
Тут Виктор Шубин постучал вилкой по графину с морсом и поднялся. Витя был на курсе старше всех, пришёл в институт после армии и техникума, женился на пятом курсе, и на свадьбе у него гуляла вся группа.
— Я, если позволите, скажу про Наташу, — начал он. — Её три года как нет. Многие из вас её помнят.
За столом стало тихо, даже Жанна замолчала.
— Мы с Наташей прожили тридцать два года, — Виктор помолчал, — и ни одной ссоры. — Он снова выдержал паузу, ровно такую, какая была нужна. — Ни одной. Я иногда думаю, что так не бывает. А у нас было.
Кто-то вздохнул, Люда полезла в сумочку за платком, Жанна наклонилась к Ларисе и шепнула: «Вот это мужик». Лариса сидела и думала, что у них с Геной тоже не было ни одной ссоры. Только потому, что за тридцать лет не было ни одного разговора.
После тоста Виктор пересел к ней.
— Жанна говорит, ты после больницы, — сказал он. — Как ты сейчас?
И слушал он не для вида: переспрашивал, уточнял, запомнил даже, как зовут соседку по палате, и потом дважды назвал её Ниной Ивановной. Когда Лариса рассказала, что Гена за неделю к ней так ни разу и не приехал, только звонил спросить, кормят ли, Виктор ничего не сказал, только покачал головой.
Домой он отвёз её на своей машине и у подъезда долго не прощался.
— Можно я тебе позвоню? — спросил он. — Просто так. Мне, понимаешь, разговаривать не с кем.
Номер Косте Рябову Лариса так и не дала, а Виктору дала.
Виктор звонил каждый вечер в девять. Гена в это время смотрел новости и не интересовался, с кем она разговаривает на кухне. Через неделю они встретились в кафе возле её работы, и Лариса рассказывала обо всём подряд: про квартальный отчёт, про внука, который пошёл в первый класс и уже успел подраться, про мамину двушку на Кольцова, двенадцать, которая второй год стоит пустая.
— Гена после мамы обои ободрал и бросил, — жаловалась она. — Ни кровати там теперь, ни плиты. Всё собираемся, всё руки не доходят.
— А этаж какой? — поинтересовался Виктор.
— Пятый, в девятиэтажке.
— Хороший этаж, — кивнул он.
И Ларисе почему-то стало приятно, что ему интересна даже такая ерунда. Гена за тридцать лет ни разу не спросил, на каком этаже её бухгалтерия.
Потом Виктор долго крутил ложечку в чашке и сказал, глядя в стол, спокойно и без всякого нажима:
— Тебя, наверное, тридцать лет любили за ремонт и за то, что у тебя всё вовремя. А за тебя саму никто и не пробовал.
Лариса не нашлась, что ответить. Он не звал её к себе, ничего не обещал, не хватал за руку. Он просто вытащил из-под неё её собственную жизнь и показал, какая она плоская.
Дома в раковине опять стояла посуда. Лариса посмотрела на неё, повесила сумку, села на табурет и так и не встала. Не назло Гене, а просто потому, что никак не могла вспомнить, зачем это делать. Тарелки простояли до утра, и Гена достал себе из шкафа последнюю чистую.
— Посуда стоит, — заметил он.
— Стоит, — согласилась Лариса.
Больше он ничего не сказал и ушёл на смену.
Через неделю Виктор позвал её к себе.
— Приезжай, поживи, — предложил он. — Посмотри, как это, когда тебя слышат. Я ничего не обещаю и ничего не прошу. Не понравится, уедешь.
— Ты с ума сошла? — ахнула Света, когда Лариса пересказала ей этот разговор. — Тебе пятьдесят семь лет, какое «поживу, посмотрю»?
— Вот именно, что пятьдесят семь, — ответила Лариса. — Потом уже смотреть поздно будет.
— А Гене что скажешь?
— Что у тебя поживу пару недель. Отпуск у меня всё равно горит.
— Прекрасно, я теперь соучастница. А если он мне позвонит?
— Света, он тебе за тридцать лет два раза звонил, и оба раза спрашивал, где на вашей даче рубильник.
Сестра помолчала и вздохнула.
— Ладно, ври на здоровье. Только потом ко мне плакать не приходи. Хотя нет, приходи, куда ты денешься.
Гене Лариса сказала в воскресенье после обеда, когда он досматривал футбол.
— Гена, я у Светы поживу пару недель. Отдохнуть хочу, от всего.
— Угу, — ответил он, не отрываясь от экрана.
Она ждала, что он спросит, от чего это от всего. Или скажет, что без неё будет плохо. Или хотя бы обидится и хлопнет дверью. Лариса собрала сумку, сложила халат, тапочки, косметичку, открыла холодильник, чтобы взять свои йогурты, и тут из комнаты донеслось:
— Банку с закваской не открывай, испортится.
Лариса постояла у открытого холодильника и подумала, что за тридцать лет заслужила хотя бы «не уезжай», а получила инструкцию по закваске. Йогурты она так и не взяла. Ключ положила на полку в прихожей и вышла. Сумка была намного тяжелее пакета с хлебом, но несла её Лариса сама, с четвёртого этажа до самого такси.
Виктор жил на пятом этаже старой пятиэтажки без лифта. Он встретил Ларису у подъезда, забрал сумку и понёс сам, по дороге шутил, что лифт им обещают с девяносто первого года. Лариса шла следом и думала, что Гена сумку не взял бы, пока его не попросишь.
Квартира была чистая, тихая, всё в ней стояло по местам, как в музее. Виктор показал ей маленькую комнату, ванную, где висело отдельное полотенце для неё, и повёл на кухню. На стене там висел телевизор, а на стуле напротив лежал большой серый кот и смотрел на Ларису без всякого интереса.
— Это Тимофей, — представил Виктор. — Наташин.
Потом он открыл холодильник и стал объяснять порядки.
— Ужинаем мы в шесть. В шесть организм просит, это проверено.
— А если я в шесть не захочу? — улыбнулась Лариса.
— Захочешь, привыкнешь. Вот твоя полка, я подписал, чтобы никто не путал.
На средней полке был наклеен кусок малярного скотча, а на нём ручкой выведено: «Лариса».
— А кто путать-то будет? — удивилась она. — Нас же двое.
— Денис заходит, сын. Он всё подряд ест, если не подписано.
Ровно в шесть на столе стояли щи. Лариса хотела сесть на стул напротив телевизора, но Виктор мягко её остановил.
— Нет-нет, это Тимофеево место, он с Наташей всегда новости смотрел. Ты вот сюда садись, — он показал на табуретку у холодильника. — Там удобно, и до плиты рукой подать.
— А до плиты мне зачем?
— Ну мало ли, чайник поставить, подложить что.
Телевизора с табуретки видно не было, зато плиту было видно прекрасно. Виктор налил ей тарелку, себе тарелку и закрыл кастрюлю крышкой. Щи были вкусные, Лариса съела всё до дна и протянула тарелку за добавкой.
— Я нормирую, — спокойно сказал Виктор и крышку не поднял. — У меня всё посчитано. Кастрюля на три дня, по тарелке на человека. Иначе в четверг варить придётся, а я варю по понедельникам.
— Так я сама в четверг сварю.
— Зачем? Порядок есть порядок.
После ужина Лариса хотела помыть сковородку, на которой он жарил лук, и поставила её отмокать.
— У нас не замачивают, — заметил Виктор. — Сразу моют и на место. Иначе запах.
Около десяти, как всегда по воскресеньям, позвонила Оля.
— Мам, ты как? Папа как?
— Всё хорошо, — ответила Лариса. — Папа нормально.
Про папу она даже не соврала, потому что понятия не имела, как он там.
В одиннадцать Виктор выключил телевизор на полуслове, прямо посреди фильма.
— После одиннадцати не включаем, — объяснил он и пошёл чистить зубы.
Ночью Лариса лежала в чужой комнате и перебирала день. Ничего плохого ей не сделали, никто не кричал. Наоборот, Виктор весь вечер расспрашивал её про работу, про Олю, про внука и слушал так же внимательно, как в кафе. Но все эти порции, шесть часов и подписанные полки он не придумывал на ходу. Он так жил давно и спокойно, а она теперь просто вставала в готовое место, как тарелка в сушилку.
Во вторник утром Виктор пришёл к завтраку с тетрадкой в клеточку.
— Я тут узнавал, — деловито начал он и раскрыл тетрадку. — Мамина твоя на Кольцова, двенадцать, так? Кадастровая у неё четыре двести, я на сайте Росреестра глянул. Рыночная, конечно, побольше будет. Девятиэтажка, лифт работает?
— Работает, — растерялась Лариса. — А тебе зачем?
— Как зачем? Мне шестьдесят один, колено уже не то, по моему пятому этажу я долго не набегаю. Я о будущем подумал. Кто там прописан?
— Никто. Маму после смерти с регистрации сняли, а я у себя прописана.
— Вот и отлично, — обрадовался Виктор. — Тогда не будем тянуть с бумагами. Я к тебе туда пропишусь, чтобы всё по-людски было.
— А если я с Геной разведусь, расписываться будем? — спросила Лариса и сама не поняла, зачем спрашивает.
— А зачем? — искренне удивился он. — Мы же не дети, у нас всё человеческое, без штампов. А прописка это так, для порядка. Мало ли что со мной, а тут Денис, ему своя жизнь нужна, он жениться собирается.
Днём Лариса позвонила Валентине Сергеевне, паспортистке из своей управляющей компании, которая за двадцать лет насмотрелась всякого.
— Собственником прописка его не сделает, Лариса Павловна, доли у него от этого не появится, — спокойно сказала та. — Но право жить в квартире он получит, и если потом сам выписываться не захочет, снимать его с регистрации будете через суд. Так что сначала думайте, потом прописывайте.
Вечером пришёл Денис. Открыл своим ключом, прошёл на кухню, открыл холодильник и взял йогурт с полки, подписанной «Лариса».
— Вы, значит, теперь с отцом, — сказал он вместо «здравствуйте» и сел на Тимофеев стул. Кот ушёл без возражений. — А дети у вас есть?
— Дочь, взрослая, замужем.
— А то знаете, как бывает. Поживёте, распишетесь, а если с отцом что случится, вы на его долю наследницей встанете, а от вас потом всё вашей дочери уйдёт. Тут, между прочим, и моя доля есть, от мамы досталась.
— Денис, я ни на что не претендую, — ответила Лариса.
— Все так говорят, — не поверил он. — Вы не обижайтесь, я и о вас думаю, чтобы вы понимали, во что входите. У отца кредит за машину ещё полтора года, вы в курсе? Это чтобы потом без сюрпризов. И кота не трогайте, он мамин.
Виктор сидел рядом, смотрел новости и молчал. Ни слова сыну не сказал, а когда за Денисом закрылась дверь, повернулся к Ларисе.
— Ты на него не обижайся, он о тебе заботится. И я забочусь. Ты вот подумала, с кем старость встречать будешь? С Геной своим и его банкой?
Лариса ничего не ответила. От такой заботы было тошнее, чем если бы с неё прямо потребовали денег. Денег хотя бы можно было не дать.
В среду Виктор ушёл в проектное бюро, где работал три дня в неделю, и предупредил, что днём заедет Тамара, Наташина сестра, за швейной машинкой.
Лариса искала соль и открыла дверцу верхнего шкафчика. Изнутри к дверце был приклеен листок в прозрачном файле, исписанный ровным женским почерком.
«Витя. Свет в коридоре гасить. Обувь на балкон не выносить. Ужин в шесть. Суп — одна тарелка. Таблетки — вторник и пятница. Рыбалка — в субботу, не раньше семи. После одиннадцати телевизор не включать. Маме звонить в воскресенье».
Внизу стояла буква «Н.».
Лариса перечитала листок дважды, закрыла дверцу и соль так и не нашла.
Тамара оказалась полной шумной женщиной в длинной вязаной кофте. Она оглядела Ларису с головы до ног и хмыкнула.
— А, это вы. Витя говорил, у него новая жизнь началась. Машинка в кладовке, внизу, под одеялами. Внучка шить захотела, пусть хоть кому-то пригодится.
Пока Лариса доставала машинку, Тамара прошла на кухню, по-хозяйски открыла тот самый шкафчик и засмеялась.
— Висит ещё. Надо же.
— Это Наташа писала? — спросила Лариса.
— Наташка. Первый раз году в девяносто восьмом написала, потом переписывала, когда что добавлялось. Он тогда газ не выключил, потом ключи в двери оставил, потом на рыбалку в пять утра собрался и полподъезда перебудил. Она поругаться хотела, а ругаться не с кем. Он молчит, кивает и дальше так же. Она поплакала-поплакала и написала. Повесила, и как рукой сняло.
— Он на встрече говорил, что у них за тридцать два года ни одной ссоры не было.
— Так и не было, — пожала плечами Тамара. — С кем ссориться-то? Он счастлив был, когда его воспитывать перестали. Живёшь по бумажке, никто не пилит, красота. А когда Наташки не стало, он и не горевал особо. Он просто больше никому не мешал.
— А тост?
— Про тридцать два года? Слышала я этот тост. На поминках, на сороковинах, на годовщине. Хорошо говорит, с паузами. По-моему, он его перед зеркалом репетирует.
Уже в дверях, с машинкой в руках, Тамара кивнула в сторону кухни.
— Табуретка эта у холодильника Наташкина. Она на ней тридцать лет просидела. Вы уж не засиживайтесь.
Вечером Лариса спросила Виктора про листок.
— Не трогай его, пожалуйста, — попросил он. — Это Наташа писала. Мы так жили. И хорошо жили.
В четверг вечером пришёл Денис, и они с отцом ушли в большую комнату. Лариса помыла посуду после ужина, сразу, не замачивая, налила себе чаю и пошла спросить, не нужно ли им чего. Дверь была приоткрыта.
— Вот послушай, так нормально будет? — говорил Виктор. — Друзья. Мы с Ларисой встретились через тридцать пять лет. — Он помолчал ровно столько, сколько молчал на встрече выпуска. — И я понял, что жизнь дала мне второй шанс. Не каждому, друзья, такое выпадает.
— Нормально, пап, — зевнул Денис. — Ты и про маму так говорил. И про Ирину. Ты всех так помнишь.
— Не сбивай, я паузы отрабатываю. У брата всё-таки юбилей, шестьдесят пять, вся родня соберётся.
— А с пропиской что?
— После субботы. Все её увидят, познакомятся, и она сама поймёт, что всё серьёзно.
Лариса стояла в коридоре с чашкой в руке. Её здесь не любили, её писали, как этот тост, с паузами в нужных местах. И следующим пунктом в этом тексте стояли бумаги.
Она вернулась на кухню, поставила чашку в раковину, пошла в маленькую комнату и стала собирать сумку. Собралась быстро, вещей было немного.
— Это что ещё за новости? — Виктор встал в дверях. — Десятый час.
— Я домой, Витя.
— Ты что-то не так поняла, — забеспокоился он. — Денис у нас всегда так шутит.
— Я всё так поняла. Тост хороший, я его ещё на встрече слышала. Там про Наташу было, но тоже хорошо.
— При чём тут Наташа? — не понимал Виктор. — А суббота? Я брату уже сказал, что приду с тобой.
— Скажи им что-нибудь с паузами, у тебя получается.
Из большой комнаты крикнул Денис:
— Пап, я ж тебе говорил, не надо было сразу про прописку.
Сумку до такси Виктор не понёс. Лариса спускалась с пятого этажа сама, отдыхая на каждой площадке.
Света открыла дверь в халате и с полотенцем на голове.
— Ну наконец-то, — сказала она вместо приветствия. — Заходи. Твой приезжал.
— Кто мой?
— Гена твой, кто ещё. Во вторник. Ты таблетки свои на холодильнике забыла, те, что после больницы выписали, так он привёз. Говорит, отдай ей, ей без них нельзя. А я стою, и лицо у меня, видимо, такое, что врать уже бесполезно.
— И что ты ему сказала?
— Ничего я не сказала. Он сам всё понял. Постоял, сказал «ясно», положил пакет на тумбочку и ушёл. Я ему чаю предлагала, он даже разуваться не стал.
Лариса села на пуфик в прихожей, прямо в куртке.
— Ну и как тебе второй шанс? — не удержалась Света.
— Одна тарелка щей в шесть часов, — ответила Лариса. — И табуретка покойницы у холодильника.
— Щедро, — оценила сестра. — Ладно, раздевайся, горе моё. Раскладушку я тебе уже поставила.
Утром Лариса собралась домой, а потом просидела одетая до самого вечера.
— А если он меня не пустит? — спросила она сестру.
— Квартира и твоя тоже, пустит, — ответила Света. — А не пустит, вернёшься, раскладушку я не складываю. Держи, — она достала из ящика связку ключей. — Твой запасной у меня пятнадцать лет лежит, я уж думала, никогда не пригодится.
На площадке Лариса долго стояла с ключом в руке и боялась, что Гена сменил замок или сидит дома на задвижке и не откроет. Ключ повернулся с первого раза. Гены дома не было.
В квартире ещё держался запах хозяйственного мыла и отглаженного белья. Раковина была пустая, посуда перемыта и расставлена по местам. В комнате стояла разложенная гладильная доска, а на ней лежали стопкой полотенца, наволочки и даже её кухонные фартуки, выглаженные до хруста. Похоже, гладил он всё подряд, что попадалось под руку.
На гвозде в прихожей, где всегда висел Генин рюкзак, было пусто. Не было и резиновых сапог под вешалкой. Зато на плечиках висела новая голубая рубашка, выглаженная, а в мусорном ведре лежала срезанная бирка. Лариса посмотрела на рубашку и решила, что спрашивать про неё не будет. Её ключ лежал на полке, там, где она его оставила, только полка вокруг была протёрта.
Поздно вечером пришло сообщение от Виктора: «Лариса, ты зря так. В субботу жду, как договаривались. По квартире потом спокойно обсудим, без Дениса». Она прочитала и положила телефон экраном вниз.
Утром, когда Лариса выносила мусор, соседка Зинаида Петровна придержала её на лестнице.
— Вернулась? А твой в среду с рюкзаком уходил. Сказал, к брату в Сосновку, картошку копать. Я говорю: а Лариса где? А он: у сестры, отдыхает. И пошёл.
Лариса поблагодарила и поднялась к себе. Выходит, Гена и соседке за неё соврал, глазом не моргнув.
Два дня она жила одна. Сумку так и не разобрала, та стояла в прихожей у стены. В холодильник заглядывала, но банку с закваской не трогала. На второй день сварила суп, налила себе полную тарелку, потом ещё половину и впервые за долгое время почувствовала, что суп пересолен.
На третий день Лариса пошла в магазин за хлебом. Когда вернулась, ключ в замке повернулся, а дверь не открылась: изнутри её заперли на задвижку. Лариса стояла на площадке с пакетом и слушала, как в квартире кто-то ходит. Страшно ей было так, как не было даже перед операцией. Она нажала на звонок.
Гена открыл не сразу. Посмотрел на неё, потом на её сумку у стены за своей спиной, потом опять на неё.
— Ноги вытри, — сказал он и ушёл на кухню.
Лариса вытерла ноги, разулась и пошла следом. Гена выкладывал из рюкзака банки с огурцами от брата и пакет с картошкой. Молчал он долго.
— Ну что, там плохо кормят? — спросил он наконец, не оборачиваясь.
— По тарелке, — ответила Лариса. — Строго в шесть.
— А тут, значит, вольница, — хмыкнул Гена. — Я к Светке с твоими таблетками ездил. Стою с пакетом, как мальчишка, а она глаза прячет.
— Я знаю.
— Знает она, — Гена поставил банку на стол так, что та звякнула. — Ты думала, я тут сидеть буду и ждать, пока ты нагуляешься? Я тоже не мебель, Лара.
Оправдываться Лариса не стала, про рубашку и про гору выглаженных полотенец не спросила. Гена тоже не интересовался, где она жила эти дни и с кем. Он открыл холодильник, достал банку с закваской, снял крышку и понюхал.
— Не кормила?
— Ты сказал не открывать.
— Правильно сказал, — проворчал он. — Я её в среду перед отъездом покормил, как чувствовал. Живая вроде. Повезло ей.
Лариса поставила на стол две тарелки и налила пересоленного супа. Гена попробовал и поморщился.
— Пересолила.
— Пересолила, — согласилась она.
Гена, не поднимая глаз, подвинул ногой табурет к столу и сел напротив.
— Друзья предали, а он по первому их зову побежал