В Тимкиной комнате щёлкнула рулетка.
Я заглянула в дверь. Свекровь стояла у окна и тянула жёлтую ленту вдоль стены, от батареи до письменного стола.
– Два десять, – сказала она. – Шкаф встанет. Стол уберёте.
– Какой шкаф, Римма Геннадьевна? – спросила я.
– Мой. Трёхстворчатый. – Она отпустила ленту, и та со стуком ушла в корпус. – Внука в зал, комнату мне. Вопрос решённый.
Тимка сидел на кровати с телефоном и смотрел то на бабушку, то на меня. Ему две недели назад исполнилось двенадцать, и про «вопрос решённый» он понимал всё.
– Ба, а стол мой куда? – спросил он.
– В зал, к дивану. Там светлее, глаза целее будут.
– Обед остынет, – сказала я. – Идёмте за стол.
Накрыла я в то воскресенье в зале: курица с картошкой, салат, пирог с яблоками. Муж уже резал хлеб.
– Мам, какой шкаф? – спросил Вадим. Значит, слышал.
– Вадик, я всё обдумала. К Новому году перееду к вам. – Свекровь выбрала себе крылышко. – Одной в четырёх стенах хватит. До пенсии три года, а вечером слова сказать некому, кроме кота.
– Подожди. Мы же это не обсуждали.
– А что тут обсуждать? У вас три комнаты на троих. Олеся, не смотри так. Я человек неприхотливый, мне много не надо.
Потом она перечислила, что входит в «немного». Шкаф, кресло-кровать, швейная машинка с тумбой, два фикуса, телевизор, потому что наш она смотреть не может, и кот Барсик с лотком.
– И полку в ванной освободите, – добавила она. – Одну. Я не претендую.
Вадим опустил нож на доску.
– Мам, у Тимки там уроки, кровать, всё его.
– В зале диван раскладывается, поместится. Я сына одна подняла, без отца. В первый класс за руку вела. Имею я право на угол в его доме?
Муж посмотрел поверх её головы, на книжную полку, где за стеклом стояла старая школьная фотография. Потом в тарелку. И промолчал.
Я ждала, что он ответит. Он жевал хлеб.
– Римма Геннадьевна, – сказала я. – Вы к нам не переезжаете.
Свекровь даже головы не повернула.
– Я с сыном разговариваю.
– А отвечаю я. Квартира наша с Вадимом пополам, ипотеку нам платить ещё шесть лет. Тимка из своей комнаты никуда не поедет. В гости приходите, по субботам он у вас. Жить – нет.
– Вадик! – Она бросила вилку на скатерть. – Ты слышишь, как она с твоей матерью?
– Мам. – Вадим потёр шею. – Давай не сегодня. Разберёмся.
– Разберёмся, – повторила свекровь и кивнула, будто получила расписку.
Пирог она есть не стала. В прихожей долго застёгивала плащ, пуговицу за пуговицей, и ждала, что её остановят. Я подала ей сумку.
– Пожалеешь, Олеся, – сказала она с порога. – Я найду, как войти в эту дверь.
Жёлтая рулетка осталась лежать на Тимкином подоконнике.
Вечером Вадим мыл противень и молчал так, что вода шумела на всю кухню.
– Ты могла мягче, – сказал он наконец. – Я бы сам ей объяснил.
– Когда? Когда шкаф внесут?
– Олесь, она же мать. Ей пятьдесят семь, она одна в своей двушке на Заречной. Кристинка в Казани, звонит раз в месяц. Маме тошно, понимаешь?
– Понимаю. Мне её жалко, честно. – Я вытирала тарелки и ставила в сушилку. – Но она не спросила. Пришла с рулеткой и померила стену в комнате нашего сына.
– Ну померила.
– Вадим, нас не спросили. Ни тебя, ни меня. Нам объявили.
Он выключил воду. Возразить было нечего, и он стал тереть противень сухой губкой.
В дверях кухни появился Тимка, уже в пижаме.
– Мам, а бабушка правда будет жить в моей комнате? – спросил он.
– Нет, – ответила я.
– А она сказала, уже решено.
– Бабушка поторопилась.
– А ей одной грустно? – Тимка почесал ногу о ногу.
– Наверное, грустно, – сказала я.
– Тогда почему нельзя?
Вадим посмотрел на меня через плечо. Ему тоже хотелось услышать ответ.
– Потому что приходить в гости и жить – разные вещи, – сказала я. – Иди спать, Тим.
Сын ушёл, шаркая тапками. Вадим убрал противень в духовку и вытер руки.
– Я завтра сам ей позвоню. Скажу нормально, без «нет» через стол.
Позвонил он на другой день, с балкона, и вернулся через три минуты.
– Что ты ей сказал? – спросила я.
– Что мы её любим, но жить будем отдельно.
– А она?
– Сказала: «Я всё поняла, сынок». И положила трубку.
Шесть недель свекровь не звонила. Тимку по субботам не звала, на сообщения отвечала одним словом. Вадим говорил: обиделась, отойдёт. Я почти поверила.
В середине ноября, в субботу, под нашими окнами затарахтела «Газель».
Я выглянула с балкона. Двое в синих комбинезонах снимали с борта шкаф. Трёхстворчатый, полированный, с зеркалом посередине. На асфальте стояла переноска, и в ней орал кот.
Шесть недель тишины – и вот это? Вниз я спустилась как была, в домашних штанах и в куртке поверх майки. Свекровь командовала у подъезда.
– Пятый этаж, ребята. Лифт грузовой, зеркало не побейте.
– Римма Геннадьевна, что происходит? – спросила я.
– Переезд происходит. – Она поправила берет. – Квартиру я продала, Олеся. Мне идти некуда.
– Как продали?
– Обыкновенно. Соседям с третьего этажа, они давно для дочки просили. Подали в МФЦ, через девять дней всё зарегистрировали. Вчера отдала ключи.
– И нам ни слова.
– А вы бы отговаривали. – Она прибавила голос, чтобы слышала соседка с таксой у второго подъезда. – Я всё продала ради вас! Чтобы быть рядом с сыном и внуком! А теперь мне что, на улице ночевать?
Из подъезда выскочил Вадим в шлёпанцах на босу ногу.
– Мама. Ты что наделала?
– То, на что вы меня вынудили. Назад дороги нет, сынок. Заносите, ребята.
Грузчики взялись за шкаф. Я встала в дверях подъезда и упёрлась ладонью в косяк.
– Не заносите, – сказала я.
Старший, усатый, опустил свой угол на асфальт и оглядел сначала свекровь, потом меня.
– Женщины, вы определитесь. У нас почасовая.
– Вадик, скажи ей! – крикнула свекровь.
Вадим глядел на шкаф. В зеркале отражались он сам, переноска и половина двора.
– Олесь, – сказал он тихо. – Ну куда она сейчас? Она же мать. Пусть хоть на неделю, потом решим.
– Шкаф на неделю не заносят, – ответила я.
Усатый кашлянул в кулак.
– Хозяйка, так, может, и его на Садовую? К дивану.
– На какую Садовую? – спросил Вадим.
– Садовая, четырнадцать. Второй адрес в заявке. Мы так поняли: сюда шкаф и кота, остальное туда. Диван мы туда с утра подняли, первым рейсом.
Стало слышно, как у второго подъезда скулит такса. Свекровь поправила берет ещё раз.
– Сняла на месяц, вещи поставить, – сказала она. – Не на вокзале же мне диван держать.
– Значит, идти вам есть куда. Через два дома от нас. – Я повернулась к усатому. – Везите всё на Садовую.
Он пожал плечами и перехватил шкаф с другой стороны. Спорить с тем, кто стоит в дверях, грузчики не стали.
Свекровь села на лавку и поставила переноску себе на колени.
– Никуда я не поеду. Буду сидеть. Пусть весь дом видит, как сын мать встречает.
Просидела она сорок минут. Вадим стоял рядом, уговаривал, потом взял переноску и понёс в сторону Садовой. Мать пошла за котом. Я поднялась домой одна.
Вечером позвонила Кристина, младшая сестра мужа. Вадим пристроил телефон на столе и включил громкую связь.
– Вадик, ты в своём уме? – спросила золовка вместо «здравствуй». – Мама полдня на лавке с котом просидела! Весь двор видел!
– Сорок минут, – сказал Вадим. – И квартиру на Садовой она сняла заранее. До того, как приехала к нам со шкафом.
– И что? Ей шестой десяток, она ради вас всё продала! Мать одна, Вадик. Другой не будет.
– Кристина, – сказала я. – А почему мама не к тебе?
В телефоне зашуршало.
– Олеся, не начинай. Мы сами на съёме. У нас сделка на носу, нам вообще не до переездов. У вас-то трёшка.
– Какая сделка? – спросил Вадим.
– Потом расскажу. Вы сначала мать пустите, а потом будем разговаривать.
Она отключилась. Вадим долго смотрел на погасший экран.
– Давай по-другому, – сказал он. – Деньги у неё теперь есть. Сядем втроём, подберём ей однушку в нашем районе. Купит, будет рядом. Тимка после школы забежит, я вечером зайду. Ей же не комната нужна, Олесь. Ей люди нужны.
Он был прав, и я это знала. Что мне стоило открыть сайт с объявлениями? Десять минут. Я не открыла. Не потому что жалко вечера. После замеров в комнате сына и шкафа у подъезда я не хотела выбирать ей даже коврик в прихожую.
– Пусть подбирает сама, – сказала я. – Продать без нас она сумела.
– Жёстко.
– Как есть.
Он встал, открыл форточку, постоял и закрыл.
– Тимку только не трогай, – сказал Вадим. – Субботы оставь. Он-то при чём? Она ему бабушка.
Про субботы я собиралась сказать «нет». Сказала другое:
– Хорошо. Субботы остаются.
Через две недели свекровь открыла нашу дверь своим ключом.
Замок щёлкнул в четверг, в половине восьмого вечера. Вадим был дома, Тимка делал уроки. Ключ этот мы сами дали ей три года назад, на случай, если внука надо забрать из школы.
Свекровь прошла на кухню не раздеваясь. Под мышкой у неё была синяя папка на кнопке.
– Чай не буду, – сказала она, хотя никто не предлагал. – Я по делу.
Она села, расстегнула папку и выложила на клеёнку два одинаковых листа. Сверху на каждом стояло: «ПРЕТЕНЗИЯ». Ниже – «Исх. № 1» и число.
– Я двадцать лет в кадрах, бумаги составлять умею. Читайте.
Я прочитала. Продажа квартиры «ввиду договорённости о совместном проживании». Два рейса грузчиков. Наём жилья. Моральные страдания. Внизу жирным шрифтом: 1 200 000 рублей. Срок – десять дней.
– Мам, это что? – спросил Вадим.
– Мои убытки. Квартиру я продала из-за вас. Вот и платите.
– Какая договорённость? – спросила я. – Кто с вами договаривался?
– Вадим. В октябре, за столом, при тебе. Я сказала: переезжаю. Он сказал: разберёмся. Я поняла это как согласие и начала действовать. А вы меня развернули у подъезда, при людях.
– Мам, я сказал «разберёмся», чтобы ты не обиделась! А на другой день сам позвонил и сказал: жить будем отдельно.
– В суде объяснишь, что ты имел в виду. – Она постучала ногтем по цифре. – Миллион двести, Вадик. Или суд.
– У вас деньги за квартиру лежат целые, – сказала я. – Откуда убытки?
– Мои деньги – моё дело. А ваш долг – ваш.
Вадим уставился в лист и шевелил губами. Я видела, что он уже прикидывает, у кого занять.
С холодильника я сняла ручку на магните. На втором листе, под подписью свекрови, написала: «Получено. Платить отказываемся». Поставила число и расписалась.
– Ваш экземпляр, – сказала я и подвинула лист через стол. – С отметкой о вручении.
– Вадик, ты тоже отказываешься? – спросила свекровь.
– Мам, у нас ипотека. У нас нет таких денег.
– Найдёте. Люди на чужих кредиты берут, а тут мать.
– И ещё одно, – сказала я. – Ключ от нашей квартиры оставьте на столе.
– Что?
– Ключ. Вы вошли без звонка в дом, с которого требуете деньги. Так больше не будет.
Свекровь повернулась к сыну. Вадим молчал и разглаживал угол претензии. Она достала связку, долго отцепляла ключ ногтем и бросила его на клеёнку, рядом с листом.
– В суде встретимся, – сказала она уже из прихожей. – И внук узнает, какие у него родители.
Тимка стоял в дверях своей комнаты с учебником в руке. Сколько он успел услышать?
В субботу он пошёл к бабушке, как было условлено. Я довела его до угла Садовой и стояла, пока не хлопнула подъездная дверь.
– Может, зря отпустили? – спросила я дома.
– Олесь, она же мать, – ответил Вадим. – Со мной воюет, это да. Но ребёнка втягивать не станет.
Вернулся Тимка в шесть, в новых наушниках. Больших, белых, тех самых, которые просил на день рождения и не получил, потому что дорого.
– Бабушка купила? – спросила я.
– Угу.
– Они же дорогие. А бабушка теперь за съём платит.
– На меня есть. – Он стянул наушники на шею. – Она сказала, на родного внука ей не жалко. Не то что некоторым.
– Каким некоторым?
– Никаким. Она просила не рассказывать.
– Что не рассказывать, Тим?
– Мам, ну ничего!
Он ушёл к себе и закрыл дверь. Раньше он её не закрывал никогда.
За ужином сын ковырял котлету и вдруг спросил, сколько стоит однокомнатная квартира.
– Много, – сказал Вадим. – А тебе зачем?
– Просто. А миллион двести – это хватит?
Вадим опустил вилку. Я тоже.
– Откуда ты знаешь эту цифру? – спросила я.
– Ниоткуда. Слышал.
Доел он быстро и ушёл в свою комнату. Наушники не снимал до ночи.
– Вадим, – сказала я. – Он повторяет её слова.
– Он ребёнок. Бабушка сделала подарок, он и рад.
– За подарки не просят молчать.
Муж не ответил. Субботу я не отменила, раз обещала. Тимка опять ушёл на Садовую, а вернулся и сразу вынес из своей комнаты копилку.
Копилка у него жестяная, в виде почтового ящика, с замочком. Второй год он собирал в неё на велосипед.
– Мам, открой, – сказал Тимка. – Ключик у тебя.
– Зачем?
– Надо. Я бабушке отдам.
Я села на банкетку в прихожей, чтобы смотреть на него снизу.
– Тим, зачем бабушке твои деньги?
– Ей на квартиру не хватает. – Он говорил быстро, как выученное. – Она свою продала, чтобы к нам, а вы не пустили. И тёте Кристине она помогла с квартирой, потому что тётя Кристина дочь и ей нужнее. А вы ей не помогаете. Она на съёмной, и ей скоро платить нечем.
– Это бабушка тебе сказала?
– Она просила не говорить. Но ты же всё равно спросишь.
– А что ещё она просила не говорить?
Тимка покрутил замочек.
– Что папа неблагодарный. Она его одна растила, без отца, на двух работах. В первый класс за руку вела. По ночам шила, чтобы у него куртка была, как у людей. А он вырос и оставил её на лавке с котом. – Сын поднял глаза. – Мам, она плакала. По-настоящему. И сказала, чтобы я, когда вырасту, с вами так не поступал.
– А ты что ответил?
– Что не буду. И что копилку принесу. Мам, ну открой, там же моё!
В дверях зала стоял Вадим. Когда он подошёл, я не слышала.
– Тим, – сказал он. – Иди умойся. Копилку оставь.
– Пап, там уже почти на раму хватает, я считал!
– Оставь.
Тимка поставил ящик на тумбу и ушёл в ванную. Вадим взял копилку, подержал и вернул на место. Пальцы у него дрожали, и внутри звякнула мелочь.
Когда сын уснул, муж принёс на кухню фотографию из зала. Ту самую, с книжной полки.
Школьная линейка. Первоклассник с гладиолусами выше головы, рядом маленькая женщина в платке.
– Это кто? – спросил он.
– Баба Зоя. Ты говорил, она много с тобой сидела.
– Сидела. – Он усмехнулся. – Олесь, я у неё жил. С шести лет до четырнадцати.
– Как жил?
– Так. Мать в девяносто пятом уехала в Сургут. С дядей Толей, за северными деньгами. Сказала, на год: устроимся и заберём. Кристинка там родилась. А меня так и не забрали.
– Восемь лет?
– Да. Приезжала в августе, на две недели. Привозила жвачку и джинсы не по размеру. В первый класс меня вела баба Зоя. И во второй, и в пятый. Она вахтёршей работала в общежитии, а ночами шила на заказ. Куртку ту шила она.
– А Римма Геннадьевна когда вернулась?
– В две тысячи третьем. Дядя Толя ушёл к другой. Она приехала с Кристинкой в бабушкину двушку на Заречной. В ту самую, которую теперь продала «ради нас».
Я придвинула карточку к себе. Бабы Зои не стало за два года до нашей свадьбы, и я знала о ней немного: сидела с внуком, пекла пироги с капустой.
– Почему ты мне не говорил? Тринадцать лет вместе.
– А как это говорят? – Он пожал плечами. – «Знаешь, я был не нужен»? Стыдно, Олесь. Я всё детство сидел у окна и ждал, что она приедет жить. Вот, приехала.
– И поэтому у тебя всё время «она же мать».
– Наверное. Думал, если сейчас пустить, хоть что-то сойдётся. – Он перевернул фотографию лицом вниз. – А она моему сыну рассказывает, как шила мне куртку.
– Что будем делать? – спросила я.
– Платить не будем. Это точно. А про остальное я не знаю.
В воскресенье я не стала ждать, пока проснётся муж. Поставила фотографию перед Тимкой, между сырниками и чашкой.
– Это папа, первый класс. А рядом кто?
– Бабушка?
– Прабабушка. Баба Зоя. Папа жил у неё восемь лет, пока бабушка Римма жила в другом городе. В школу его водила она. И куртку шила она.
Тимка долго рассматривал женщину в платке.
– А бабушка говорила, что это всё она.
– Бабушка сказала неправду.
– Зачем?
– Чтобы ты принёс ей копилку.
– А плакала она тоже понарошку?
На это у меня ответа не было.
– Не знаю, Тим, – сказала я. – Плакать можно и по-настоящему. А неправда всё равно остаётся неправдой.
Он отодвинул тарелку и ушёл к себе. Дверь закрыл. Наушники остались висеть на спинке стула.
Я завернула их в пакет и пошла на Садовую.
Свекровь открыла в халате. За её спиной трёхстворчатый шкаф занимал половину единственной комнаты.
– Это Тимины, – сказала я и поставила пакет на обувную полку. – Он к вам больше не придёт. Ни в субботу, ни в другой день.
– Ты не имеешь права. Я бабушка.
– Вы взяли с ребёнка слово молчать и отправили его домой за копилкой.
– Я ему правду рассказала!
– Я тоже. Показала фотографию с линейки. Он теперь знает, кто вёл папу в первый класс.
Свекровь схватилась за косяк.
– Вадим не мог. Он бы не стал это ворошить.
– Вадим сам мне её принёс.
Секунд десять она молчала. Потом выпрямилась, и голос у неё стал прежний, кадровый.
– Тогда так. Миллион двести – или вы меня больше не увидите. Никто. Ни ты, ни он, ни внук.
– Второе, – сказала я.
Дверь она захлопнула сама. Я спустилась во двор и села на первую попавшуюся лавку. Колени не держали, а в голове было пусто и ясно, как в комнате, из которой вынесли лишний шкаф. Я сидела, пока не перестали гореть щёки, а потом пошла домой разогревать сырники.
Заказное письмо принесли в январе, сразу после праздников. Внутри лежала копия искового заявления на четырёх листах. Свекровь просила суд взыскать с меня и с Вадима ту самую сумму, до рубля.
На второй странице я нашла фразу: «Истица одна вырастила и содержала ответчика». Вадим прочитал её дважды и убрал листы обратно в конверт.
Юриста ему посоветовали на работе. Элла Маратовна принимала в офисе над парикмахерской, читала иск с карандашом и два раза хмыкнула.
– Переписка с истицей есть? – спросила она. – Что-нибудь, где вы зовёте её к себе жить?
– Нет. Я, наоборот, звонил и говорил, что жить будем отдельно.
– Звонок к делу не подошьёшь. Но доказывать должна она, не вы. – Юрист перевернула страницу. – «Одна вырастила и содержала». Это так?
Вадим оглянулся на меня. Я кивнула.
– Нет, – сказал он. – Я с шести лет до четырнадцати жил у бабушки. Мать была в Сургуте.
– Бумаги какие-нибудь остались? Школа, поликлиника?
– На собрания бабушка ходила. Бумаг у меня нет.
– Для этого иска они и не нужны. – Элла Маратовна отодвинула карандаш. – Обещание пустить пожить – не договор. Убытки взыскивают, когда нарушено обязательство. Здесь его не было. Квартиру истица продала сама, покупателя нашла сама. Суд откажет.
– Тогда зачем нам вы? – спросил Вадим.
– Чтобы отказал с первого заседания, а не с четвёртого. Ведение дела – сорок пять тысяч.
– Столько – за то, чтобы суд сказал «нет»? – Он даже привстал. – Да я сам приду и скажу!
– Придёте. И полтора часа будете объяснять судье, что имели в виду под словом «разберёмся».
Вадим сел. Я достала карту. Эти деньги лежали у нас на Тимкин летний лагерь.
– Олесь, это же лагерь, – сказал муж.
– До лета заработаем.
Терминал пискнул. Элла Маратовна убрала подписанный договор в лоток.
– Когда выиграем, расходы можно взыскать с истицы. Подумайте.
– С матери? – спросил Вадим. – Нет. Этого не будет.
– Дело ваше. И ещё одно. – Она посмотрела на него поверх очков. – По возрасту ваша мама уже вправе просить алименты на содержание. Сейчас ей откажут: работает, деньги от квартиры на руках. Выйдет на пенсию – может попробовать. Вот там суд спросит, растил ли родитель ребёнка. Найдите людей, которые помнят вашу бабушку. Пока есть кого искать.
Заседание назначили на март. Зал оказался маленьким, на три скамьи. Свекровь пришла в том же берете, с той же синей папкой, села через проход и на нас не смотрела.
Судья, женщина моих лет с усталым голосом, полистала иск.
– Истец, на чём основано требование? Договор, расписка, переписка с ответчиками?
– Он мой сын, – сказала свекровь. – Он обещал.
– Что именно обещал?
– Сказал: «разберёмся». При жене.
– Квартиру вы продавали сами? К сделке вас кто-то принуждал? – спросила судья.
– Жизнь принуждала! Я одна. Я его одна вырастила, без отца, на двух работах. Имею я право под старость жить рядом с сыном?
Вадим встал. Я не успела поймать его за рукав.
– Ваша честь, меня вырастила Зоя Фёдоровна, моя бабушка. С шести лет до четырнадцати. Мать в это время жила в Сургуте.
– Ответчик, сядьте. К предмету иска это не относится, – сказала судья. Но на свекровь она посмотрела дольше, чем смотрела в бумаги.
Свекровь впервые за утро повернулась к сыну. Берет у неё съехал набок, и поправлять его она не стала.
– Позиция ответчиков? – спросила судья.
– Иск не признаём, – ответила Элла Маратовна. – Договора нет, обязательства нет. Сделку истица совершила по своей воле и без ведома ответчиков.
– Вопросы к истцу у ответчиков есть?
– Есть, – сказала я и поднялась. Накануне я узнала у Эллы Маратовны, можно ли. Можно. – Римма Геннадьевна, сколько из денег за квартиру вы отдали Кристине на первый взнос?
– Это не твоё дело!
– Истец, отвечайте, – сказала судья. – Вы заявляете убытки от продажи. Суд выясняет, что стало с вырученными средствами.
Свекровь расстегнула кнопку на папке и застегнула обратно.
– Помогла дочери. Имею право.
– Сумму назовите, – сказала судья.
– Миллион двести.
В зале гудела батарея. Вадим не шевелился. Я видела, что он считает, и сама считала вместе с ним. Дочери она подарила миллион двести. И ровно столько же требовала с сына.
– Мам, – сказал он. – Я должен был вернуть тебе то, что ты отдала Кристине?
– Кристине нужнее! У неё ни кола ни двора, а вы в трёшке живёте!
Судья ушла в совещательную комнату на двенадцать минут. Вернулась и прочитала стоя: в удовлетворении исковых требований отказать.
В коридоре свекровь догнала нас у лестницы.
– Шестьсот, – сказала она Вадиму. – Половину. И я забуду всё, что было в этом зале. К Тиме на день рождения приду, как раньше.
Вадим молчал и не отводил от неё глаз. Я поняла, что он сейчас согласится. Не на деньги. На «как раньше».
– Нет, – сказала я. – Ни шестьсот, ни шесть. И к Тиме вы не придёте.
– Я не с тобой разговариваю.
– А отвечаю я.
Она подождала, скажет ли что-нибудь сын. Он не сказал. Тогда она застегнула плащ на все пуговицы и прижала папку к боку.
– Апелляцию я подам, – сказала свекровь. – И условия мои прежние.
Каблуки её стучали по лестнице два пролёта. Элла Маратовна вышла из зала следом, с листом и ручкой.
– Заявление о расходах у меня готово. Подпишете – подам, когда решение вступит в силу.
– Олесь, не надо, – сказал Вадим. – Мы выиграли. Не добивай. Она же мать.
– Это Тимкин лагерь. И она только что пообещала нам апелляцию.
– Я заработаю на лагерь.
– Заработаешь. А платить за этот суд будет тот, кто его устроил.
Я подписала на подоконнике, рядом с чьим-то забытым зонтом. Вадим отвернулся к окну и до самой машины не сказал мне ни слова.
Сейчас октябрь. Апелляцию свекровь подала и в июне проиграла. Расходы суд взыскал в сентябре, не все, но взыскал. Она пока не заплатила ни рубля.
Тимке исполнилось тринадцать. В день его рождения в почтовом ящике лежал конверт на имя Вадима. Ни открытки внуку, ни записки. Та же претензия с новым числом, сумма прежняя.
Муж прочитал, сложил лист вчетверо и убрал в ящик с квитанциями. Матери он не звонит. В июле, в её день рождения, полчаса стоял на балконе с телефоном в руке и вернулся, не набрав номер.
Кристина в августе выложила фотографии новой кухни. На одной свекровь режет арбуз.
Меньше чем через два года свекрови на пенсию. Из тех, кто помнит бабу Зою, Вадим нашёл пока одну соседку. Ей восемьдесят четыре.
Тимка про бабушку не спрашивает. Копилку он с того дня не открывал и на велосипед больше не копит. Может, шестьсот тысяч и стоили того, чтобы у него осталась бабушка.
Жёлтая рулетка так и лежит у него на подоконнике. Вчера я померила ею стену от батареи до стола. Два десять. Стол стоит.
Если зацепил рассказ, ваша подписка на канал поможет в продвижении. Заранее спасибо.
Что ты так жестко – родня все-таки