Образец плитки выскользнул из руки и стукнул о кафельный пол. Женщина с тележкой обернулась. Вера стояла под холодным светом «Леманы», прижав телефон к уху, и слушала, как дочь повторяет фамилию.
— Селезнёва. Лариса Петровна. В субботу придёт знакомиться. Ты сможешь?
— Во сколько?
— В два.
Вера подняла образец, положила на полку. Шурупы, за которыми она поднималась на второй этаж, остались в корзине у эскалатора. В маршрутке всю дорогу до дома считала. Сорок один год. Селезнёвых в стране тысячи. Это могла быть кто угодно.
Дома открыла шкаф, где лежал пакет с фотографиями. Школьный выпускной, 1985 год. Лариса стояла в центре, в белой блузке, с лентой через плечо. На обороте — её собственным школьным почерком: «Селезнёва-королева, как всегда». В восьмом классе эта самая Лариса вылила ей в портфель банку гуаши. И смеялась. И весь класс смеялся, потому что Селезнёвой можно было всё.
Вера убрала пакет. Может, всё-таки другая.
В субботу в два пятнадцать — звонок.
Настя вошла первой, потом Кирилл — высокий, с короткой бородой, в пиджаке поверх футболки. За ним — женщина в брючном костюме, с тем же острым подбородком, что и сорок лет назад.
— Здравствуйте, я Лариса.
Глаза скользнули по Вере. Замерли.
— Вера?
— Здравствуй, Лариса.
— Боже мой. Какое совпадение.
Улыбка остановилась у носа, до глаз не дошла. Настя стояла рядом, ничего не понимая.
— Мам, вы знакомы?
— Учились в одном классе. Девятая школа. Электросталь.
— Невероятно. Кирюш, представляешь, мы с Верой за одной партой сидели.
За одной партой они не сидели. Вера сидела на последней, у двери. Лариса — на третьей, рядом с Олей Жилиной, у которой был магнитофон с кассетами Пугачёвой.
— Проходите, — сказала Вера. — Картошку доставать буду.
— Ой, что ты, мы ненадолго.
Сели за стол. Настя резала помидоры, Кирилл что-то рассказывал про работу — про айти, про продукт и стартап. Слова падали в Веру и не задерживались. Лариса смотрела по сторонам.
— Уютно у тебя, Верочка. Двушка?
— Двушка.
— И ты одна?
— Одна. Юра умер десять лет назад.
— Помню, помню. Соболезную.
Юру она не помнила. Юра был из параллельного класса, Лариса с ним никогда не здоровалась.
— А мы вот по делу, — Лариса положила вилку. — Дети решили пожениться, надо как-то организовываться. Кирюш, дай я.
И начала. Ресторан небольшой, на сорок человек, «Прага» на Никольской. Платье у Насти — у хорошей швеи, Лариса уже договорилась. Кольца у проверенного ювелира. После свадьбы — Сочи, на неделю. Кирилл кивал.
— Ну и квартира, конечно, — сказала Лариса. — Молодым надо где-то жить. Мы тут с Кириллом нашли вариант — Балашиха, четырнадцатый этаж, новостройка. Семь с половиной миллионов. Первый взнос пятнадцать процентов — миллион сто. Кирилл накопил триста. Я добавляю триста. Остаётся пятьсот.
Лариса посмотрела на Веру.
— Я понимаю, что это много. Но это же дети, их жизнь. У тебя, я слышала, есть какие-то накопления.
— Откуда ты слышала?
— Настенька говорила.
Настя сидела, опустив голову.
— У меня на вкладе шестьсот тысяч. Я на ремонт копила. Десять лет.
— Ну вот видишь. Ремонт подождёт.
— Лариса, я подумаю.
— Тут не подумать, тут решать. Сделка через две недели. Второго такого варианта не будет.
Кирилл молчал. Настя молчала. Вера встала, пошла к плите, перевернула картошку. Молчание тянулось. Лариса откашлялась.
— Верочка, — сказала она. — Тебе же на тот свет с собой не унести. Отдай уже детям.
Лопаточка осталась в Вериной руке.
— Я подумаю.
Гости ушли в шесть. На лестничной площадке Лариса наклонилась и тихо сказала:
— Вер, я всегда говорила: если в человеке есть стержень, он любые трудности пройдёт. У тебя стержень есть.
И спустилась, не оборачиваясь.
— Ты её помнишь? — спросила Галя на следующий день в ординаторской.
Галя была единственной, кому Вера рассказала. Сорок лет в одной поликлинике, Галя пришла на два года раньше.
— Помню.
— Эту корову помню и я, хоть и не училась с вами. У нас в школе своя такая была. Слушай-ка. Это же она тебя в восьмом перед классом обозвала? Когда у тебя сумка порвалась?
— Это была не сумка. Гуашь в портфель.
— А, гуашь. Я думала, сумка.
— И гуашь, и сумка. Сумка была отдельно, в девятом.
— Господи. Бог с ней, с сумкой. Кирилл этот — он кто вообще? Айтишник, говоришь?
— Так сказал.
— Ты его проверила?
— Как я его проверю.
Галя задумалась. Потом мотнула головой.
— У меня кум в Сбере. Я ему фамилию шепну — пробьёт по своим. Кредитная история, долги. Давай-ка.
Вера написала на бумажке: Селезнёв Кирилл Андреевич, тридцать два года, прописан, скорее всего, в Балашихе.
— Только Насте пока ни слова.
— Я что, дура. Сначала узнаю, потом решим.
Через три дня Галя пришла в ординаторскую с тем самым лицом, на котором всё написано без слов.
— Сядь.
— Что?
— Сядь, я сказала.
Вера села. Галя положила на стол распечатку.
— Кредитов на нём — миллион двести. Из них шестьсот — просрочка. По одному уже у приставов. Алименты — двенадцать тысяч в месяц, не платит восемь месяцев. Бывшая жена — Селезнёва Ольга, развелись в прошлом году. Ребёнок — мальчик, четыре года.
Вера сидела и слушала, как у неё в ушах гудит.
— Это ещё не всё. Ольга в феврале подала заявление в полицию. Один из его кредитов брали на двоих, она была созаёмщиком. После развода он платить перестал — теперь весь долг висит на ней. Она судится.
— Откуда ты всё это узнала?
— Я ей сама позвонила. Нашла через «Одноклассники». У них там группа выпускников их школы, она в феврале выложила пост про всю эту историю. Поговорила. Молодая, нормальная.
— И что Ольга?
— Сказала: спасайте девочку. Сказала, что Лариса всё знает. Когда Кирилл из их с Ольгой квартиры технику вывозил, Лариса своему мальчику помочь отказалась, но и Ольге не помогла, хотя та с ребёнком осталась.
Галя помолчала.
— Ольга номер свой дала. Хочешь — звони.
Вера выбрала вечер пятницы. Настя пришла после работы, села напротив, расстегнула куртку.
— Мам, ты чего такая?
— Настя. Я узнала про Кирилла.
— Что?
— У него миллион двести кредитов. Алименты не платит. Бывшую жену в долги загнал. Полиция занимается.
Настя смотрела на неё пять секунд. Потом встала.
— Кто тебе сказал?
— Кум Гали в банке. И бывшая жена.
— Ты звонила его бывшей жене?
— Не я. Галя.
Настя засмеялась. Не радостно, а так, как смеются, когда не знают, что ещё делать.
— Мам. Ты понимаешь, что ты сейчас делаешь?
— Понимаю.
— Нет, не понимаешь. Ты сейчас разваливаешь мою свадьбу.
— Я тебе правду говорю.
— Какая разница, мам. У всех есть кредиты. У всех есть бывшие. Лариса Петровна меня предупреждала, что ты будешь искать поводы.
Вера поставила локти на стол.
— Предупреждала?
— Да. Сказала: твоя мама будет нервничать из-за денег. Будет искать, к чему придраться. Так и вышло.
— Настя. Я не из-за денег.
— Из-за чего тогда?
— Из-за того, что у него ребёнок, которому он не платит алименты. Из-за того, что он бывшую жену в долги загнал. Из-за того, что это не муж.
— Мам. Мне двадцать шесть лет. Я с Кириллом восемь месяцев. Я его знаю. Он мне всё рассказал. Кредиты — да, есть, разбираемся. Алименты — есть проблема. Бывшая — она его подставила, а не он её.
— Настя.
— Мам, я тебя люблю. Но я выйду за Кирилла. С деньгами от тебя или без. Не хочешь помогать — не помогай. Но в мою жизнь не лезь.
Дверь хлопнула так, что на стене дёрнулась рамка с фотографией Юры.
Вера сидела до часа ночи. Потом достала бумажку с телефоном Ольги.
— Здравствуйте. Я Вера. Мать Насти, девушки Кирилла.
— Здравствуйте. — Голос усталый, молодой. — Галина говорила, что вы можете позвонить.
— Расскажите мне сами.
И Ольга рассказала. Как Кирилл уговорил её взять кредит на двоих, потому что у него самого уже была плохая история. Как Лариса Петровна на разводе сказала ей дословно: «девочка, мой сын вам никто, не позорьтесь, идите работать». Как осталась с маленьким на руках. Как сейчас её мать тянет половину платежа, иначе Ольгу заберут приставы.
— Я не из ревности звоню, — сказала Ольга. — Я уже всё пережила. Просто не хочу, чтобы ещё одна женщина оказалась там, где я. Если Настя его любит — пусть выходит. Но пусть знает, во что входит. Я ему верила три года. Думала, я особенная.
Вера попрощалась и положила трубку. Села на табуретку в коридоре. Просидела до света.
В апреле Лариса позвонила сама.
— Вер, можно зайти? Я тут рядом.
Пришла с коробкой «Бабаевского». Села на кухне, переобувшись в свои тапочки, которые принесла с собой.
— Вер. Я понимаю, ты не хочешь со мной разговаривать. Но я по делу.
— По какому?
— Сделка в среду. Если не успеем — упустим. Нужно пятьсот.
— У меня нет пятисот тысяч для Кирилла.
— Для Насти.
— Для Насти у меня есть всё, что у меня есть. Но не на эту квартиру.
— Вер, я тебя умоляю.
— Нет, Лариса.
Лариса прищурилась.
— Вер. Я слышала, ты Ольге звонила.
— Откуда слышала?
— Кирилл слышал. Ольга ему написала.
— И что?
— Это нечестно. Это лезть в чужую жизнь.
— А приходить ко мне за пятьсот тысяч — это честно?
Лариса встала.
— Ты как была, так и осталась.
— Какая?
— Сама знаешь.
— До свидания, Лариса.
Лариса вышла, не закрыв за собой дверь.
Свадьба была через три недели.
Вера ничего не дала. Ни пятисот тысяч, ни ста, ни рубля. Сказала Насте: у меня есть деньги, я их не отдам на эту квартиру. На свадьбу пришла, оделась в синее. Лариса в зале её не заметила — была занята фотографом. Кирилл подошёл, пожал руку, ничего не сказал. Настя обняла, тоже ничего не сказала.
Через неделю после свадьбы Настя позвонила и сообщила, что они с Кириллом взяли ипотеку. Не на семь с половиной, а на пять с половиной. Однушку в Реутове. Первый взнос внесла Лариса — продала свою «Киа Рио» и заняла остальное у сестры.
— Я тебе просто сообщаю, мам.
— Хорошо, что сообщила.
— У тебя всё нормально?
— Нормально.
В конце апреля Вера купила билеты в Карелию. На майские, на пять дней. Гостиница в Сортавале, поезд из Москвы, обратно автобусом через Питер. Двадцать восемь тысяч. Никому не сказала. Положила распечатку в ящик с документами.
В мае шестьюстами тысячами распорядилась так. Пятьсот — на ремонт, бригаду заказала на июнь. Семьдесят — на новый холодильник, старый шумел третий год. Тридцать оставила. Из них двадцать восемь — на Карелию.
Первого мая позвонила Настя.
— Мам, можно я приеду на пару дней?
— Что случилось?
— Ничего. Соскучилась.
— Приезжай. Ключи у тебя есть.
Настя приехала с маленькой сумкой и красными глазами. Вера ничего не спросила. Поставила греть картошку с котлетой, открыла банку маринованных огурцов. Настя ела молча.
— У Кирилла проблемы, — сказала она в середине второй котлеты. — Его уволили.
— Понятно.
— Ему нужно сто тысяч до конца месяца. Иначе банк начнёт штрафы по ипотеке.
— У меня нет ста тысяч, Настя.
— Совсем нет?
— Совсем.
— А те шестьсот?
— Потратила. Ремонт и холодильник.
Настя долго смотрела на тарелку.
— Лариса Петровна тоже отказала, — тихо сказала она. — Сказала, у неё больше нет. Что и так помогла со взносом.
— Понятно.
— Мам.
— Что, Настя.
— Мам, я не знаю, что делать.
Вера поставила перед ней стакан с водой.
— Доедай. Завтра поговорим.
Настя доела. Легла в маленькой комнате, где когда-то спала школьницей. Вера слышала, как там скрипит диван.
В середине мая Лариса позвонила Вере сама. Первый раз за всё время.
— Вер. Это Лариса. У нас беда.
— Слушаю.
— Кирилл пропал.
— Как пропал?
— Уехал якобы на собеседование в Питер три дня назад. Не звонит. С моей карты пропали все деньги. Двести шестьдесят тысяч. Я их откладывала на лечение, мне зубы делать, всю челюсть.
Вера слушала.
— Вер, я знаю, что ты меня не любишь. Но Настя — твоя дочь. Поговори с ней. Может, знает, где он.
— Не знает.
— Откуда ты знаешь?
— Она у меня. Третий день. Тоже его ищет.
Лариса замолчала. Потом сказала тихо:
— Я в полицию подала.
— На сына?
— На сына. По карте. Я ему сама доступ давала. Думала, мать сыну всегда поможет. А он у матери последнее.
Голос у Ларисы дрогнул.
— Лариса. Мне жаль, что тебя обокрали. Но помочь я тебе не могу.
— Я и не прошу помочь. Пусть Настя со мной поговорит. Она же его жена.
— Я передам.
Вера положила трубку.
Настя с Ларисой встретилась на следующий день. Вернулась к Вере к ночи. Села на диван в гостиной, скинула туфли.
— Мам.
— Слушаю.
— Она мне сказала, что ты ей звонила. За неделю до свадьбы. Сказала по телефону: у Кирилла кредиты, он не справится, он сбежит.
— Я ей этого не говорила.
— Она клянётся.
— Я ей вообще не звонила, Настя. Ни разу. До той недели я её сорок один год не видела.
Настя кивнула.
— Я так и думала. Она врёт. Зачем — не понимаю.
— Затем, чтобы ты её жалела. И чтобы на меня злилась. Чтобы было кого ещё ненавидеть, кроме сына.
Настя ничего не ответила.
Вера достала из ящика распечатку билетов и положила на стол.
— Это что?
— Я еду в Карелию. Послезавтра. На пять дней.
— С кем?
— Одна.
Настя посмотрела на бумажку. Потом на мать.
— Мам, можно я с тобой?
— Нет, Настя.
— Почему?
— Потому что я десять лет никуда не ездила. И сейчас поеду.
— А я?
— А ты поживи тут. Холодильник полный. Через пять дней вернусь.
— Мам.
— Что.
— Я с Кириллом разведусь.
— Хорошо.
— Ты не злорадствуешь?
— Нет, Настя. Иди ложись, поздно уже.
Настя сидела ещё минут двадцать. Потом ушла в маленькую комнату.
Утром перед отъездом Вера сложила в чемодан четыре свитера, термос, книжку, которую купила два года назад и не открыла. Зарядку для телефона. Документы. Распечатку билетов. Десять тысяч наличными на всякий случай.
Настя стояла в коридоре, в халате, который ещё девочкой носила.
— Мам.
— Что.
— Ты ему всё-таки сто тысяч не дашь?
— Не дам.
— А мне?
— Тебе на жизнь хватит. У тебя есть зарплата. Кириллу не давай ничего. Если вернётся — не пускай.
— А если он на коленях?
— Особенно если на коленях.
Настя стояла и смотрела. Вера застегнула молнию на чемодане. Поставила его у двери. Посмотрела на часы — без двадцати пять. Поезд в семь десять.
Она пошла на кухню. Повернула кран. Взяла губку. Тарелка от вчерашних котлет осталась со вчерашнего вечера. Вера стала тереть её ребром губки, медленно, со стороны на сторону.
Родственники выперли, фактически, на улицу