Я раскладывала на кухонном столе бумажные колпаки. Четыре, с зайцами: Тасе, мне, мужу и бабушке.
Торт с вечера стоял в холодильнике. Пять свечек лежали на подоконнике, рядом с моим телефоном. Дочь ещё спала, и по квартире мы ходили на цыпочках.
Вадим встал в дверях кухни и дальше не пошёл. Свой телефон он держал в опущенной руке, экраном к ноге.
– Дин, тут твоя мама звонила, – сказал муж.
– Она к часу приедет, я помню, – сказала я и поправила четвёртый колпак.
– Приедет. Только не одна.
Я подняла голову.
– А с кем?
– С Риммой Аркадьевной. И с этой, второй, с Люсей. – Он потёр шею. – И с внуками.
– С чьими внуками?
– Со своими. У Риммы двое, у Люси девочка.
– Вадим, подожди. Я звала маму. Одну. Мы же решили: мы втроём, бабушка и торт.
– Я помню, что мы решили.
– И что ты ей ответил?
– А что тут ответишь? Она не спрашивала, она сообщила. Говорит, шары уже куплены, такси заказано на половину первого.
Я взяла с подоконника телефон. Экран был чистый: ни пропущенного, ни сообщения.
– А почему она звонила тебе?
– Сказала, ты трубку не берёшь.
– Мне никто не звонил.
Вадим пожал плечами и стал смотреть на колпаки.
– Дин, ну это один день. Посидят два часа и разъедутся.
– Это Тасин день. Она этих людей в глаза не видела.
– Ну, познакомится.
Я не стала отвечать. Нашла в списке «Мама» и нажала вызов.
Мать ответила после первого гудка, будто держала телефон в руке.
– Диночка, мы уже собираемся! Вадик тебе передал?
– Передал. Мама, я не поняла, кто «мы».
– Я, Римма, Люся и ребятишки: Гоша с Севой и Варенька. Накрывай на девятерых, в половине первого у нас такси.
– Мам, я накрыла на четверых.
– Так переставь. Тарелок у тебя полно.
– Дело не в тарелках. Мы с тобой в понедельник договорились: дома, тихо, без гостей.
– Это ты договорилась, – сказала мать. – А я слушала и думала: что это за день рождения у ребёнка, на котором ни одного ребёнка?
Я отошла к окну, подальше от детской.
– Ей плохо, когда шумно. Ты это знаешь.
– Потому и плохо, что вы её от людей прячете. Пять лет девке, а она от пылесоса уши зажимает. Ничего, мои ребята её растормошат.
– Какие твои, мама? Это чужие дети.
– Вот и подружатся. Меня подруги спрашивают: Зоя, а твою-то когда поздравлять поедем? И что мне говорить? Что меня зовут на кухню чай пить?
– Говори как есть. Что мы с Вадимом так решили.
– Вадик твой, между прочим, отнёсся нормально. По-человечески. Это у тебя вечно всё не слава богу.
Я посмотрела на мужа. Он изучал магнит на холодильнике.
– А торт, мама? Торт на четверых.
– Порежем потоньше.
– Послушай меня. Приезжай одна, к часу, как собиралась. Остальным я дверь не открою.
В трубке помолчали. Потом мать засмеялась, коротко, одним выдохом.
– Откроешь. Не станешь же ты детей на лестнице держать. Мы тихонечко посидим, ты нас и не заметишь.
– Я серьёзно.
– И я серьёзно. Колбасы подрежь.
Пошли гудки. Я положила телефон экраном вниз.
– Ну что? – спросил Вадим.
– Велела подрезать колбасы.
Из детской зашлёпали босые ноги. Тася остановилась в коридоре, в пижаме, с отлёжанной щекой, и смотрела мимо нас, в большую комнату. Там на журнальном столике стоял домик: три этажа, крыша на петлях, сбоку лесенка.
– Это мне? – спросила она шёпотом.
– Тебе. С днём рождения, заяц, – сказал Вадим и присел рядом с ней на корточки. – Я его до двух ночи клеил. Крыша открывается, смотри. А лесенку до вечера не трогай, там клей ещё не схватился.
Тася кивнула и убрала руки за спину.
В коробке к домику шли четыре зайца в одёжках. Она расселила их сама, каждому нашла этаж.
– Это папа, он внизу, у двери. Это мама. Это я, под крышей. А это баба Зоя, она в фартуке.
– Почему баба Зоя? – спросила я.
– Потому что она придёт. Ты сказала: придёт баба Зоя, и будет торт.
– Придёт.
– А баба Вера с дедом будут в планшете?
– В два часа. Они позвонят из Омска, и ты при них задуешь свечки.
– Сама?
– Сама. Все пять.
Тася надула щёки и дунула на крышу домика, для пробы.
– Если мама привезёт всех, я открою только ей, – сказала я Вадиму поверх Тасиной головы.
– Дин, – сказал он. – Не при ребёнке.
Домик он унёс в детскую, на ковёр, от греха подальше. Свечки я переложила на холодильник и пошла резать колбасу. Злилась и резала. А что ещё оставалось, когда такси у них уже заказано?
Без пяти час запищал домофон.
– Доча, это мы! – сказала мать в трубке домофона. – Открывай, мы тихонечко.
Кухонное окно у нас выходит на подъезд, с третьего этажа видно всё. У бордюра стояли два такси. Из багажника первого Римма Аркадьевна вытаскивала колонку на колёсиках, с выдвижной ручкой, как у чемодана. Сверху изолентой был примотан микрофон.
Можно было не нажимать кнопку. Домофон попищал бы и замолк, мать постояла бы у подъезда со своими шарами и уехала. Я держала палец на весу и смотрела вниз: трое детей в расстёгнутых куртках, самая маленькая с бантом. Потом нажала. Не из-за детей. Я просто ни разу в жизни не оставляла мать под дверью и не знала, как это делается.
– Поговорю с ней на площадке, – сказала я.
– Только спокойно, – попросил Вадим из коридора.
На площадке разговора не вышло. Двери лифта разъехались, и мимо меня в квартиру проскочили двое мальчишек, один повыше, другой в очках. За ними шла мать с охапкой шаров.
– Мама, я же просила, – сказала я.
– Потом, потом, держи. – Она сунула мне шары. – Гоша, Сева, разуваться! Римма, закатывай.
Римма Аркадьевна перевалила колонку через порог, как коляску. Последней вошла Люся, маленькая, в берете, и ввела за руку девочку с бантом.
– Здравствуйте, Дина, – сказала Люся. – Спасибо, что позвали.
Ответить я не успела. Шары рвались у меня из рук к потолку, а орава уже раздевалась. В прихожей за минуту выросла гора обуви, и наши три пары остались где-то под ней.
Тася стояла у меня за спиной и держалась за мой ремень.
– А ну вылезай, бука, – сказала ей мать. – Гляди, сколько я тебе друзей привезла.
Тася не вылезла.
– Двушка? – спросила Римма Аркадьевна, оглядывая коридор. – Зоя, а ты говорила, хоромы.
Через десять минут она стояла у моего холодильника с открытой дверцей.
– Так, что у нас тут. Нарезка, сыр, один салатик. – Римма Аркадьевна выставляла мои тарелки на стол, как на ревизии. – Бедновато, Дина. Хорошо, я оливье взяла, целый тазик.
– Я готовила на четверых, – сказала я.
– Оно и видно.
Она вытянула с нижней полки коробку с тортом и повернула к свету. На крышке белела наклейка кондитерской: 2 кг, 6 500 руб.
– Шесть с половиной за торт? – Римма Аркадьевна присвистнула. – Зоя, иди глянь. У тебя дочь миллионерша.
Мать заглянула через её плечо.
– Я ей предлагала: давай испеку медовик, как раньше. Нет, ей надо с фигурками. Ну хоть большой, два кило. На девятерых хватит.
– Он на четверых, мама, – сказала я. – Римма Аркадьевна, поставьте, пожалуйста, на место.
Коробку она вернула, но дверцу оставила нараспашку. Я закрыла сама.
– На кухне мы не сядем, – решила мать. – Вадик, неси стол в комнату. А колпаки эти зачем? Четыре штуки? Убери, Дина, на всех не хватит, только передерутся.
Убирать я не стала. Она сама сложила колпаки стопкой и сунула на холодильник, к свечкам.
Стол Вадим перетащил в большую комнату и придвинул к дивану. С балкона принёс складной стул, из детской две табуретки. Мест набралось девять, и всё равно выходило локоть к локтю.
Во главе стола, на стуле с привязанным шаром, уже устроился Гоша.
– Гоша, пересядь, пожалуйста, – сказала я. – Это место именинницы.
– Да какая разница, где ребёнку сидеть? – спросила Римма Аркадьевна. Она раскладывала оливье прямо из тазика, большой ложкой. – Твоя всё равно за тебя держится, как приклеенная.
– Разница есть, – сказала я. – Гоша, вот сюда, к брату.
Гоша посмотрел на бабушку, потом на меня и пересел. Тася на своё место так и не пошла.
Дальше я не сидела. Римме Аркадьевне понадобился хлеб, потом горчица, потом детям другой сок, не апельсиновый, а яблочный. Я ходила на кухню и обратно, Тася ходила за мной хвостом, а мать тем временем рассказывала Люсе про мою нарезку.
– Магазинная, – говорила она. – Я в её годы перед таким столом три дня у плиты стояла. Холодец, заливное, два горячих. А у них теперь всё из пакета.
– Зато торт с фигурками, – сказала Римма Аркадьевна.
Сева потянулся через стол за колбасой и опрокинул стакан. Сок потёк по скатерти и дальше, на диванную подушку.
– Ничего, застираешь, – сказала мне Римма Аркадьевна и подвинула внуку тарелку. – Обивка-то всё равно маркая, я бы такую не взяла.
Вадим принёс из кухни полотенце и стал промокать подушку. На меня он не смотрел.
После салата Римма Аркадьевна вытерла руки, выкатила колонку на середину комнаты и щёлкнула кнопкой.
– Я сорок лет музработником в садике, – сообщила она мне. – У меня любые дети через пять минут хором поют. Раз, раз!
Колонка взвыла так, что на столе звякнули вилки.
Тася зажала уши и пошла из комнаты вдоль стенки, не оглядываясь. Мальчишки с гиканьем понеслись в детскую. Варя осталась возле Люси.
Я подошла, вынула у Риммы Аркадьевны из руки микрофон и нажала на колонке ту же кнопку. Огонёк погас.
– У нас сегодня не поют, – сказала я. – Микрофон пока побудет у меня.
– Ого, – сказала Римма Аркадьевна. – Зоя, а дочка у тебя с характером.
– Дина, не позорь меня, – сказала мать вполголоса. – Люди в гости пришли.
Я уже набрала воздуха, чтобы сказать этим людям «собирайтесь». Вадим взял меня за локоть.
– Дин, это один день, – сказал он. – Не при людях. Вечером с ней поговоришь.
Я положила микрофон на шкаф и ничего не сказала. В детской что-то упало, тяжело, с треском. Я побежала туда.
Домик лежал на боку. Крыша валялась отдельно, у батареи, из неё торчала петля с куском фанеры. Лесенка переломилась пополам.
Гоша стоял над домиком и отряхивал штаны.
– Он сам, – сказал Гоша. – Я только сел.
На обоях над Тасиной кроватью тянулась зелёная линия, от подушки до самого окна. Сева как раз надевал на фломастер колпачок. Зайцы валялись по всему ковру, я насчитала трёх.
Таси в комнате не было.
– Где Тася? – спросила я.
– Она в шкаф ушла, – сказала Варя у меня за спиной. – Который где куртки.
Рядом с ней в дверях уже стояла Римма Аркадьевна с бутербродом.
– Ну, что тут за авария? – Она оглядела домик и махнула бутербродом. – Фанерка. Такое чихом переломишь. Склеите, Вадим у тебя рукастый.
– Ваш внук на него сел, – сказала я.
– Мальчику восемь лет, чего ты от него хочешь? Он же не нарочно. Гоша, скажи тёте, что не нарочно.
– Не нарочно, – сказал Гоша.
На этом извинения закончились.
Я вышла в прихожую и отодвинула дверцу шкафа. Тася сидела на полу под чужими пальто, в нарядном платье, и прижимала к ушам ладони.
– Тась.
– Они громкие, – сказала она, не убирая рук. – И домик сломали. Мам, а когда они уйдут?
– Скоро.
– А свечки?
– Свечки будут. Вылезешь?
– Нет.
Сзади засопели. Варя протягивала в шкаф зайца, четвёртого, в фартуке.
– Я не ломала, – сказала она. – Я его под кроватью нашла. На.
Тася подумала и взяла. Варя постояла и села рядом, на коврик для обуви. Дверцу я задвинула не до конца, оставила им щель.
В детскую я вернулась одна.
– Гоша, Сева, на выход. Играть будете в большой комнате.
– А чего? – спросил Гоша.
– Того, что это Тасина комната.
Домик, крышу и обе половинки лесенки я унесла на кухню и поставила на подоконник. Дверь детской закрыла.
– В детскую больше никто не заходит, – сказала я в большой комнате всем сразу. – Римма Аркадьевна, домик стоил денег. И Вадим клеил его до двух ночи.
– Ты мне что, счёт выставишь? – спросила Римма Аркадьевна и откинулась на спинку дивана. – Зоя, у вас тут строго. Как в музее: руками не трогать.
– Я склею, Дин, – сказал Вадим. – Вечером сяду и склею.
– Дина! – Мать поднялась из-за стола. – Из-за игрушки ты закатываешь сцену? Ребёнок должен уметь делиться. Ты из неё единоличницу растишь!
– Делиться и ломать – разные вещи. И я этих гостей не звала, мама.
– Ты не звала, так муж твой звал!
Стало слышно, как у Риммы Аркадьевны звякнула о тарелку вилка.
– Что? – спросила я.
– А то. Я Вадику ещё в четверг звонила. Всё рассказала: кто едет, сколько нас, во сколько. Он ответил: приезжайте, Зоя Матвеевна, места хватит. Так что не надо делать из меня захватчицу.
Я повернулась к мужу. Он стоял у стены с мокрым полотенцем в руках.
– Вадим.
– Я не так сказал, – ответил он. – Я сказал: посмотрим.
– В четверг?
– Дин, я думал, она передумает. Или ты сама с ней поговоришь. Не хотел портить тебе неделю.
Выходит, утром он принёс мне не новость. Он два дня носил её при себе и молчал, а пропущенных у меня не было, потому что мне никто и не собирался звонить. Сколько раз за эти два дня он прошёл мимо меня на кухне?
– Ты знал с четверга, – сказала я. – А мне сказал сегодня утром, когда такси уже заказали.
– Я хотел как лучше.
Мать кивнула так, будто выиграла спор.
– Вот видишь. Один нормальный человек в семье.
На комоде зажужжал планшет. На экране светилось: «Мама Омск». Было ровно два.
***
Вадим схватил планшет обеими руками.
– Мам, пап, привет! Сейчас, сейчас, я вас поставлю.
Он прислонил планшет к вазе посреди стола. На экране появилась Вера Ильинична в нарядной блузке. Свёкор сидел рядом и держал наготове хлопушку.
– Ну, где наша именинница? – спросила свекровь. – Тасенька! Ой. А кто это у вас?
В кадр с двух сторон влезли мальчишки. Римма Аркадьевна помахала из-за их голов вилкой.
– Это гости, – сказал Вадим.
– Какие гости? Дина, вы же с Вадиком говорили: посидите своей семьёй, с Зоей Матвеевной, а мы позвоним и мешать не будем.
Ответить мне снова не дали. Мать пересела на стул перед самым планшетом и поправила причёску.
– Сватья, здравствуй! Видишь, какой я внучке праздник устроила? Дети, музыка, стол ломится. А то сидели бы на кухне, как сычи.
– Ты устроила? – спросила Вера Ильинична.
– А кто же ещё? Дина у нас нелюдимая, вся в отца. Ребёнка от людей прячет. Пришлось взять в свои руки.
– Понятно, – сказала свекровь тем голосом, каким говорят, когда ничего не понятно. – А Тася где?
– Стесняется, в шкафу сидит. – Мать засмеялась. – Торт вынесем, сама прибежит.
Свёкор на экране опустил хлопушку.
Я обошла стол и взяла планшет в руки. Ваза качнулась, Вадим её поймал.
– Вера Ильинична, – сказала я в экран. – Праздник устроила не мама. Мама привела пять человек, которых я не звала, и узнала я об этом сегодня утром. Тася сидит в шкафу, потому что ей страшно. Подарок ей сломали. Мы перезвоним вечером, втроём.
– Диночка, погоди, – сказала свекровь.
– Вечером, – повторила я и нажала отбой.
За столом замолчали все, даже мальчишки.
– Как это не звала? – спросила Люся. Она сидела с краю и за весь обед не сказала ни слова. – Зоя, ты же говорила, Дина сама всех зовёт. Что аниматор заказан, а детей мало, надо выручить.
– Какая теперь разница, кто что говорил? – ответила мать. – Приехали, сидим, всем хорошо.
– Мне нехорошо, – сказала Люся. – Я бы не поехала.
– Аниматора, я так понимаю, не будет, – сказала Римма Аркадьевна и подцепила ещё нарезки.
Мать повернулась ко мне. По шее у неё пошли красные пятна.
– Довольна? Перед сватьей меня вруньей выставила. На весь Омск.
– Ты сама перед ней села, мама.
– Села, потому что бабушка здесь я! Я, а не эта, из планшета, которая раз в год посылку шлёт!
Люся уже вставала.
– Варя! – позвала она в коридор. – Пойдём одеваться.
– Сиди, Люся, – приказала мать. – Никто никуда не идёт. Сейчас вынесем торт, дети поедят сладкого, и всё уляжется.
Она ушла на кухню. Люся постояла и села обратно, на самый край табуретки.
Вадим вытянул меня за руку в прихожую и прикрыл дверь в комнату.
– Ты зачем моих-то втянула? – спросил он шёпотом. – Отец с хлопушкой сидел. Они неделю этого звонка ждали.
– Я тоже неделю ждала. Только я ждала одно, а ты знал другое.
– Дин, ну что я должен был сделать? Сказать твоей матери «не приезжайте»? Она бы мне этого никогда не простила.
– Сказать мне. В четверг.
– И вы бы два дня ругались по телефону. Перед самым праздником. Я думал: приедут, посидят, ты увидишь, что ничего страшного, и всё.
– Вадим, наша дочь сидит в шкафу.
Он посмотрел на шкаф. Из щели на нас смотрели два глаза, рядом ещё два.
– Посидит и выйдет, – сказал он. – Дин, это один день. Остались торт и чай. Давай дотерпим, а вечером я сам поговорю с Зоей Матвеевной.
– В четверг ты с ней уже поговорил.
На кухне хлопнула дверца холодильника и зашуршала коробка.
Торт мать вынесла сама, на вытянутых руках, уже без коробки. Свечи она воткнула по кругу, между сахарными зайцами, и зажгла Римминой зажигалкой.
– Тася! – крикнула она в коридор. – Иди свечки дуть! Скорей, а то оплывут!
Я стояла в прихожей и видела всё сразу: стол, торт, спину матери и шкаф. Дверца шкафа поехала в сторону. Тася вышла, держа Варю за руку, одёрнула платье и дошла до порога комнаты. До стола ей оставалось шагов пять.
– Ну, смелее, – сказала мать и подвинула торт на край стола, поближе к внучке.
Ближе всех к торту оказался Гоша. Он наклонился и дунул. Все пять огоньков погасли разом, над сахарными зайцами потянулся дымок.
– Вот это лёгкие! – засмеялась Римма Аркадьевна. – Трубач растёт!
Тася смотрела на дымок. Она не заплакала и не убежала. Просто отпустила Варину руку.
– Зажжём ещё, – сказала мать. – Тася, не куксись, свечек не жалко. Гоша, отойди пока.
Она уже щёлкала зажигалкой.
Я прошла мимо Таси, взяла торт со стола двумя руками и подняла. Мать осталась с огоньком над пустой скатертью.
– Дина, поставь.
Я унесла торт на кухню, опустила в коробку и закрыла крышку. Коробку убрала в холодильник, на нижнюю полку, где она стояла утром. Потом вернулась в комнату.
– Праздник закончился, – сказала я. – Одевайтесь.
– Ты что творишь? – Мать швырнула зажигалку на стол. – Дети торта ждут!
– Это Тасин торт. И свечи Тасины.
– Да зажгли бы заново, господи! – крикнула мать. – Ребёнок дунул, велика беда! Ты из-за пяти свечек людей на улицу гонишь?
– Не из-за свечек, – сказала я. – Из-за домика, из-за обоев, из-за дивана. Она в прошлом году в игровой весь праздник просидела под столом, ты сама её оттуда доставала. Сегодня – в шкафу. И ещё из-за того, что ты всем наврала. Подругам сказала, что гостей зову я. А мне через мужа передала, что гости уже едут.
– Я ей праздник хотела! – Голос у матери сорвался. – Настоящий, как у людей! У Риммы внукам каждый год батуты, клоуны, по тридцать человек. Я тебя одна растила, у тебя ни одного такого не было. Думала, хоть у внучки будет.
– Мама, я тебя звала. Тебя одну, к часу. Ты могла просто прийти.
– Одна? Чай пить? Чтобы Римма потом спрашивала, как погуляли?
– Зоя, меня не приплетай, – сказала Римма Аркадьевна. – Я сюда не напрашивалась.
– Римма Аркадьевна, вы тоже одевайтесь, – сказала я.
– Дин. – Вадим шагнул ко мне. – Ну дай детям хоть по куску. Они-то при чём? Разрежь, раздай, и пусть едут.
На меня смотрели все. И Варя с порога, и Сева поверх очков.
– Нет, – сказала я. – Торт Тася разрежет вечером. Когда задует свои свечки.
Мать взялась за спинку стула.
– Родную мать. При подругах. В день рождения внучки.
– Да.
– Ноги моей здесь больше не будет.
– Я тебе колпак покупала, мама, – сказала я. – Четвёртый.
– Оставь себе.
Одевались долго. Гору обуви в прихожей разбирали всей толпой, мальчишки перепутали ботинки, Люся никак не могла найти Варин шарф. Я стояла у двери детской и ни с кем не разговаривала.
Римма Аркадьевна вернулась из кухни с тазиком оливье под мышкой, уже затянутым плёнкой, и выкатила в прихожую колонку.
– Микрофон, – сказала она.
Я принесла из комнаты микрофон и отдала.
– Спасибо за гостеприимство, – сказала Римма Аркадьевна. – Мальчики, пошли, мы тут хозяев объели.
Про домик она так и не вспомнила. Да и с чего бы?
Она открыла в телефоне приложение такси и повернулась к матери.
– Зоя, две машины, как сюда. Обратно каждый за себя или ты угощаешь, раз праздник твой?
Мать не ответила. Она застёгивала пальто и смотрела в стену.
– Семь минут, – объявила Римма Аркадьевна. – Подождём внизу, тут нам не рады.
Она вышла первой, колонка прогремела колёсиками по порогу. Мальчишки выскочили за ней.
Люся застёгивала Варе куртку и не попадала в молнию.
– Простите нас, Дина, – сказала она шёпотом. – Я правда не знала. Я бы в жизни не пришла.
– Я понимаю.
– А торт? – спросила Варя. – Бабуль, а торт будет?
– Дома, – сказала Люся. – Дома купим.
Варя заплакала без звука, одним лицом.
Тася вылезла из-за моей спины. В кулаке она держала зайца в фартуке. Она подошла и сунула его Варе в карман куртки.
– На, – сказала Тася. – Он не сломанный.
Люся посмотрела на меня. Я могла сказать «подождите», сходить на кухню и отрезать один кусок. Я не сказала.
Мать выходила последней. В дверях она обернулась.
– Я хотела как лучше, – сказала она.
– Вадим тоже, – ответила я.
– Запомни этот день, Дина. Не я его испортила. Ты выгнала детей голодными.
Я закрыла за ней дверь и повернула замок на два оборота.
В квартире стало слышно холодильник.
Я постояла в прихожей и пошла по комнатам. На диванной подушке темнело пятно от сока, на скатерти лежали корки и надкусанная колбаса. Под столом валялись лопнувшие шары, целые висели под потолком. Зелёная линия над Тасиной кроватью никуда не делась.
Я вернулась в прихожую, села на пол у шкафа, где ещё пахло чужими духами, и заплакала. В голос, уткнувшись в колени.
Тася села рядом и стала гладить меня по рукаву.
– Мам, а Варя ещё придёт?
– Не знаю, заяц.
– А баба Зоя?
Я не ответила.
Вадим вышел из комнаты с мусорным пакетом. Постоял надо мной и опустился на корточки.
– Дин. Я виноват, я знаю, – сказал он. – Больше никого без приглашения мы не впустим. Ни твоих, ни моих. Обещаю.
Я кивнула. В четверг он, наверное, тоже собирался мне всё сказать.
Вечером мы позвонили в Омск. Тася задула свечки с третьего раза, свёкор всё-таки хлопнул своей хлопушкой. Торт резали втроём, и половина осталась.
Прошло две недели. Мать не звонит. Римма Аркадьевна выложила в «Одноклассниках» фотографии: её внуки за моим столом, подпись «Погуляли у Зоиной внучки». Мать поставила под ними «Класс».
Лесенку Вадим склеил. Крыша держится на одной петле, обои мы пока не трогали.
Тридцатого у матери день рождения, шестьдесят три. Тася клеит ей открытку, зайца в колпаке, и каждый день спрашивает, пойдём ли мы. Позовут нас или нет, я не знаю.
Может, торт всё-таки надо было разрезать.
В домике теперь живут три зайца. Четвёртого, бабу Зою в фартуке, Тася отдала сама.
Если зацепил рассказ, ваша подписка на канал поможет в продвижении. Заранее спасибо.
– Мои родители сказали, что нам пора продать твою квартиру! – заявил за ужином муж Кате