— Женщина, а собственник где?
— В Туле. Я по доверенности.
— По какой доверенности? Собственник — Костромин Олег Викторович. С двадцать третьего года. Свидетельство о праве на наследство, вступил после смерти бабушки. Костромина Антонина Павловна, умерла в декабре двадцать второго.
Покупатель кашлянул. Очень тихо, очень вежливо — так кашляют люди, которые сейчас встанут и уйдут.
— Минуточку, — сказала Марина. — Тут какая-то накладка с базой, я уточню.
Голос у неё был ровный. Девятнадцать лет в недвижимости — это девятнадцать лет; тело работает само, даже когда внутри всё горит. Она вышла в коридор, набрала Олега. Длинные гудки.
Вернулась. Улыбнулась покупателю — Сергею Анатольевичу. Она запомнила его, потому что он шутил при первой встрече: тёзка отчества с её отцом.
— Сергей Анатольевич, давайте перенесём. У продавца форс-мажор.
Он посмотрел на неё долго.
— Марина Игоревна, я в этой квартире лет десять буду жить. Дочка с мужем туда заедет. Я честно скажу — мне ваш муж сразу не понравился, но мне квартира нужна. Если до пятницы не закроем — я отзываю аванс и иду в суд. Тут чем-то нехорошим пахнет.
— Я понимаю.
Двушка на Бауманской, сорок восемь квадратов, второй этаж, окна во двор. Аванс шесть миллионов Сергей перевёл неделю назад, остаток — двенадцать четыреста — лежал на аккредитиве. Олег сказал — бабушкина, досталась после деда, бабушка переехала к сестре в Тулу, продаёт через внука по доверенности. Доверенность Марина просила показать ещё в марте. Олег обиделся:
— Марин, ну ты серьёзно? Я тебе муж или клиент? Привезу, когда понадобится.
Привёз справку из психоневрологического — что бабушка дееспособна. Свежую, апрельскую. Марина успокоилась. Зря.
Бабушка два с половиной года как умерла.
Она ехала домой на метро — машину утром отдала в сервис. В вагоне на «Электрозаводской» зашла женщина с пакетом «Магнита», поставила между ног, и Марина вдруг очень отчётливо подумала про эти двенадцать четыреста на аккредитиве. И про общую ипотечную, в которой они с Олегом семь лет платят по сто двенадцать тысяч в месяц. Восемнадцать миллионов остатка. Её зарплата плюс комиссионные — тянули нормально. Олег приносил частями, нерегулярно: «у меня же проектная работа». Айтишник на фрилансе, без бабушки.
Дома Олег жарил курицу с картошкой. В фартуке с надписью «Лучший повар района» — подарок его сына Кирилла на двадцать третье февраля.
— Ну как? Закрыли?
Марина повесила сумку, села на табурет, разулась.
— Закрыли. В смысле, не закрыли. Я ушла.
Он повернулся с лопаткой. Курица шипела.
— Что значит — ушла?
— То и значит. Бабушка твоя умерла в декабре двадцать второго. Ты получил наследство в двадцать третьем. Доверенность от мёртвого человека — это статья сто пятьдесят девятая, мошенничество. Я могла сесть. Ты понимаешь?
Олег выключил газ. Снял фартук. Сел напротив.
— Марин. Ты сейчас на эмоциях. Давай поедим, и я тебе всё объясню.
— Объясняй сейчас.
— Я хотел как лучше. Я знаю, ты бы начала — давай через нотариуса, давай налоги посчитаем, давай это, давай то. Я хотел подарок сделать. Закрыть нашу ипотеку. Чтобы мы наконец-то выдохнули.
— Закрыть ипотеку на восемнадцать миллионов суммой в восемнадцать четыреста, после налогов — пятнадцать с копейками. И «подарок» сделать через фальшивую доверенность от покойницы. Олег, ты с ума сошёл? Ты вообще понимаешь, что бывает за такое?
— Никто бы не узнал. Реестр обновляется через раз, я смотрел.
— Реестр обновляется сразу. Ты «смотрел». Где ты смотрел?
Он молчал. И в этом молчании Марина услышала что-то ещё — не только ложь про бабушку. Какой-то второй слой, на котором тоже было неладно.
— Олег. На квартире обременение есть?
Он опустил глаза в стол.
— Есть.
— Какое?
— Я её заложил. В МФО.
— На сколько?
— На четыре двести.
— Под сколько?
— Под… ну там сложная схема. Короче, к декабрю надо вернуть пять семьсот, иначе пени.
Марина встала. Пошла в коридор. Вернулась с ноутбуком. Открыла Росреестр, выписку из ЕГРН на бабушкину квартиру — заказала прямо на сделке, но не успела открыть.
Обременение. Залог в пользу ООО «Финкапитал-Резерв». Дата регистрации — сентябрь прошлого года.
— Ты заложил квартиру восемь месяцев назад. На что ты потратил четыре двести?
— Марин, ну…
— На что.
— Юля попросила. У Кирилла там по работе проблемы, ему нужно было залог внести, у него же эта история с автосалоном, я тебе рассказывал.
Юля. Бывшая жена Олега. Кирилл — двадцативосьмилетний сын Олега от Юли. «История с автосалоном» — это когда Кирилл пять лет назад взял в кредит BMW, разбил, продолжал платить по кредиту за разбитую машину, потом перестал. Олег тогда «помог разово». Потом ещё «разово». Потом Марина перестала спрашивать — потому что Олег обижался, что она «считает чужие деньги».
— Олег. У нас совместный бюджет. Ты семь лет говорил мне, что у тебя с проектами то густо, то пусто. Что часть откладываешь на чёрный день. У нас на счету в Сбере — сто восемьдесят тысяч. У нас, в смысле, у меня. Ты вообще что-то на этот счёт переводил за последний год?
— Я в наличке держал.
— Где?
— В сейфе на работе.
— У тебя нет работы с сейфом, Олег. Ты дома сидишь.
Он молчал. Потом сказал то, после чего она поняла, что разговаривать больше не о чем — только действовать.
— Марин. Ты сейчас как с базара. Я ради нашей семьи, между прочим, кручусь. Если б ты в своё время Кирилла приняла как родного, у нас бы этих проблем не было. Он бы у нас жил, я бы ему помогал по-человечески, а не вот так, втихую. Ты сама виновата.
Марина усмехнулась. Не зло — просто от удивления.
— Кириллу был двадцать один, когда мы с тобой расписались. Он жил с матерью. Я ему на день рождения каждый год переводила. Я с ним была вежливая всегда. Я только не давала ему ключи от нашей квартиры — потому что он один раз приехал и забрал мои часы, которые мне папа подарил. Помнишь?
— Это недоказуемо.
— Ну да. Недоказуемо.
Она пошла в спальню, достала из шкафа дорожную сумку, начала складывать вещи. Не всё — только документы, ноутбук, зарядки, две смены белья. Олег пришёл за ней.
— Ты куда?
— К маме. На несколько дней. Мне нужно подумать.
— Марин. Я тебя прошу. Завтра позвони этому Сергею, проведи сделку нормально, через нотариуса, я подпишу всё что надо. Деньги пойдут на закрытие ипотеки, как договаривались.
— Олег. На квартире залог в пользу МФО. Сделку нельзя провести, пока ты не снимешь обременение. Чтобы снять обременение, тебе нужно пять семьсот. У тебя их нет.
— Я возьму потребительский.
— Под какой процент тебе сейчас дадут потребительский с твоим скорингом, Олег?
Он не ответил.
— И последнее. Я подаю на раздел имущества. Завтра.
Мама жила в Перово, в той самой однушке, где Марина выросла. Двадцать восемь метров, кухня пять, диван и кресло, репродукция Шишкина над диваном — папа купил её в восемьдесят девятом на Старом Арбате. Папы не было с двадцать первого года.
— Мариш. Я тебе говорила.
— Мам, ты не говорила. Ты говорила, что он «не очень».
— Я говорила «вкрадчивый». Это то же самое.
Мама достала из холодильника варёные яйца, нарезала, налила Марине воды. Не лезла. За это Марина её и любила — что не лезла.
В понедельник Марина пошла к своему юристу. Алексей Бородин, с которым она работала с две тысячи восьмого, выслушал, открыл блокнот.
— Так. По порядку. Первое — раздел имущества. Совместно нажитое — ваша ипотечная квартира. Бабушкина — это его личное, наследство, в раздел не идёт. Это плохая новость для тебя, но хорошая для дела: мы не претендуем на бабушкину, мы её просто блокируем как заинтересованное лицо.
— Как?
— Подаём иск о разделе. Обеспечительная мера — арест на твою долю в общей квартире. Параллельно — заявление в Росреестр о том, что ты, как супруга, не давала согласия на залог общей собственности… стоп, бабушкина же не общая.
— Не общая. Личная его.
— Тогда залог законный. Но! Если он гасит МФО из общих денег — это уже разговор. Ты подтвердишь, что часть платежей по нашей ипотеке последние два года шла с твоей зарплаты, а его «доли» не было?
— Подтвержду. Выписки есть.
— Прекрасно. Дальше: сделка по продаже бабушкиной. Если он попытается продать — покупатель потребует снять обременение. Чтобы снять, нужно погасить МФО. Пять семьсот у него откуда?
— Из аванса покупателя. Шесть миллионов уже у него на счёте.
— Хм.
Алексей постучал ручкой по столу.
— Марин. А аванс-то твой клиент перевёл на чей счёт? На твоего мужа?
— Нет. На аккредитив. Я настояла.
— Молодец. Тогда аванс не достанется ни ему, ни МФО, ни тебе — он лежит и ждёт. Если сделка срывается, он возвращается покупателю. Если идёт — уходит твоему мужу за вычетом долга банку. Но банк требует снять обременение до регистрации. Замкнутый круг. Он сам себе ловушку построил.
— А Кирилл? Можно как-то вытащить, на что Олег эти четыре двести потратил?
— Тяжело. Если переводы на карту бывшей жены — можно запросить через суд, но это долго. Лучше пусть он сам расскажет. На эмоциях. Запиши разговор.
— Это законно?
— Ты участник разговора. Только в суде использовать аккуратно.
Олег звонил двадцать восемь раз за два дня. Марина не брала. На третий день написала: «Приеду в субботу. Поговорим».
Приехала. Он открыл — небритый, в той же футболке. На кухне стояла гора посуды и пустая бутылка из-под виски — единственное, на чём Олег экономить не умел.
— Марин, я всё обдумал. Я понял. Я неправ. Я тебя умоляю — давай не будем разводиться. Я Кирилла отрежу, я ему скажу — всё, парень, ты взрослый, разбирайся сам. Юлька его поддержит, у неё же бизнес этот, цветочный.
— Олег. У Юли нет бизнеса. У Юли точка на «Преображенской», которая еле дышит. Я в курсе, я там цветы покупаю.
— Ну я не знаю тогда.
— Скажи мне честно. Ты Кириллу за эти семь лет сколько отдал? Всего.
Он долго молчал.
— Около девяти миллионов.
Девять.
Марина села. В голове было пусто и звонко, как в подъезде, когда соседи съехали и ещё не въехали новые.
— Девять миллионов за семь лет. Это сто семь в месяц. Это больше, чем твоя «средняя по проектам». Это ровно столько, сколько ты «откладывал на чёрный день».
— Марин, он же мой сын. Я не мог иначе.
— Мог. Ты мог сказать мне. Мы бы решили. Может, я бы согласилась — взрослый сын, бывает же. Но ты семь лет тащил его из моего кармана и врал мне в лицо. А когда у тебя закончились мои деньги, ты заложил квартиру мёртвой бабушки и хотел втянуть меня в мошенничество.
— Я хотел всё вернуть!
— Когда?
— После продажи.
— Олег. После продажи у тебя осталось бы — посчитай — восемнадцать четыреста минус пять семьсот залога, минус налог тринадцать процентов с разницы между ценой продажи и кадастром, потому что в собственности меньше трёх лет… минимум миллион налога. Остаётся двенадцать. На закрытие нашей ипотеки нужно восемнадцать. У тебя бы и на это не хватило.
— Я бы добавил.
— Откуда?
Тишина.
— Кирилл опять что-то должен?
Олег закрыл лицо руками.
— Шесть восемьсот. К августу. Иначе у Юли отберут квартиру.
Марина встала, налила себе воды из чайника. Холодную, прямо из носика.
— То есть ты собирался продать квартиру бабушки, отдать долг МФО, остаток отдать Кириллу, и сказать мне, что «не получилось закрыть ипотеку, обстоятельства». Так?
Он не ответил.
— Олег. Скажи это вслух. Я хочу услышать.
— Так.
— Спасибо.
Она пошла в коридор. Олег пошёл за ней. У двери схватил за локоть.
— Марин. Я тебя люблю. Это правда. Кирилл — это другое, это вина перед ним. Я в девяностые его бросил, я уехал в Питер на четыре года, а они с Юлькой в Кузьминках жили вдвоём, и я ему до сих пор…
— Олег. Отпусти руку.
Он отпустил.
— Ты что, своих стричь будешь? Я же сказал — верну.
«Своих». Марина посмотрела на него — на эту обиженную, припухшую с похмелья физиономию, на фартук «Лучший повар района», висящий на крючке за его спиной, — и поняла, что «своих» в этой квартире давно не было. Были — она и её зарплата.
— Я не своих стригу, Олег. Я свою долю забираю. До свидания.
Иск ушёл в понедельник. Арест на половину общей квартиры — в среду. Уведомление в Росреестр — в четверг. Сергей Анатольевич отозвал аванс и забрал свои шесть миллионов через две недели — Марина сама ему позвонила и честно сказала: «Я вас в это втягивать не буду, ищите другой вариант». Он сказал «спасибо» и положил трубку. Через месяц купил квартиру в соседнем доме, через другого риелтора. Марина видела объявление, когда мониторила район.
В июне Олег пропустил платёж по их общей ипотеке. Впервые за семь лет. Марина внесла свою половину — пятьдесят шесть тысяч — на следующий день после смс из банка. Его половина повисла. Банк выждал тридцать дней и выставил пеню.
В июле — второй пропуск. В августе — третий.
Юля позвонила Марине в августе, в понедельник, в семь вечера. Марина ехала в метро с показа, на «Курской» был ремонт, она стояла впритык к стене, и от Юлиного голоса в трубке у неё заложило ухо.
— Марина, послушай. Я понимаю, ты меня не любишь, я тебя тоже не сильно. Но Олег сейчас в ужасном состоянии. У Кирюшки забрали квартиру, они с Дашей живут у меня, я с ума схожу. Олег сегодня говорил про то, что ему «незачем». Ты можешь хотя бы приехать?
— Юля. У Олега есть мать в Долгопрудном. Пусть едет к ней. У Олега есть сын Кирилл, которому он отдал девять миллионов моих денег за семь лет. Пусть Кирилл его и поддержит. У меня — суд тридцатого августа по разделу имущества. До свидания.
Она нажала отбой. Поезд тронулся. Женщина напротив читала с телефона рецепт оладий — Марина поймала взглядом одну строчку: «полстакана кефира, если нет — простокваша».
Тридцатого августа суд вынес решение. Долю Марины — половину общей квартиры — за ней закрепили, ипотечный остаток поделили пополам по соглашению с банком. Залог на бабушкину квартиру так и висел. МФО уже подавала в суд на Олега — это Марина узнала случайно, через знакомую помощницу судьи.
Первого сентября она переехала. Сняла однушку на Семёновской — двадцать восемь метров, четвёртый этаж, лифт работает через раз. Перевезла два чемодана, ноутбук, фотографию папы в рамке и шишкинскую репродукцию, которую мама ей отдала: «у тебя стена пустая, а у меня всё равно одна и та же».
Олег написал в этот день: «Маришка. Простишь когда-нибудь?»
Марина стояла на пустой кухне, в руках держала чайник. Поставила его на плиту, открыла кран, налила воды, нажала кнопку.
Телефон лежал на подоконнике экраном вверх. Сообщение моргало.
Марина взяла телефон, открыла переписку, набрала: «Просроченный платёж».
Отправила. Заблокировала номер. Положила телефон обратно.
Дочка, твоя свекровка нас гонит, а ты молчишь