Свекровь плакала и резала пирог одновременно, и слёзы капали прямо на капусту.
– Внук, – повторяла она. – Витя, ты слышишь? У нас будет внук.
Свёкор слышал. Он кивнул, промокнул усы салфеткой и зачем-то полез под стол, к своему портфелю. Я сидела напротив и смотрела на нож в её руке.
– Лариса Аркадьевна, мы ещё ничего не решили, – сказала я.
Нож остановился над пирогом. Глеб под столом нашёл мою коленку и сжал.
– Как это не решили? – спросила свекровь. – Вы сколько лет по врачам ходили, а теперь не решили?
– Глеб с сентября без работы, – сказала я. – Фирма закрылась, никому ничего не заплатили. У меня три клиента на договорах. Мы снимаем однушку. Я записалась к врачу на четверг.
Про врача я сказала тише, но услышали все. Свёкор даже вынырнул из-под стола.
Лариса Аркадьевна положила нож и прижала ладонь к груди, чуть левее середины. Она всегда так делала перед чем-то большим – будто придерживала там то, что сейчас скажет, чтобы не расплескать по дороге.
– Отменяй, – сказала она. – Слышишь меня? Отменяй своего врача. Я в марте на пенсию выхожу. Буду сидеть с внуком, сколько надо, пока ты на работу не выйдешь. Коляску, кроватку – всё на нас. Отец поможет, пока Глеб не устроится. Это наш внук, Варюша. Мы всё берём на себя.
– Мужик сказал – мужик сделал, – подтвердил свёкор.
И тут же, не меняя лица, подвинул ко мне по скатерти синюю папку. Между хлебницей и селёдкой.
– Варь, раз уж ты у нас бухгалтер, – сказал он. – Тут чеки за зубы, за прошлый год. Сделай мне вычет. А то я в этом налоговом кабинете полдня просидел и ничего не понял.
Я открыла папку. Чеки были разложены по датам и сколоты скрепкой – ровно, бережно, как будто их давно собирали для кого-то. Для меня, получается.
– Сделаю, – сказала я. – Это стоит две тысячи. Вам по-семейному – полторы.
Свекровь засмеялась: решила, что я шучу. Свёкор не засмеялся.
– С отца деньги брать? – спросила Лариса Аркадьевна, когда до неё дошло. – Глеб, ты слышишь, что твоя жена говорит?
– Полторы, – повторила я. – Мне за такие же бумажки чужие люди платят. А у нас теперь ребёнок, вы сами сказали.
Глеб сжал коленку сильнее. Виктор Семёнович забрал папку, сунул её обратно в портфель и щёлкнул замком.
– Подумаю, – сказал он.
– Подумает он, – свекровь снова взялась за нож и отрезала мне кусок, самый большой, с поджаристым краем. – Ешь, Варюша. Тебе теперь за двоих надо.
До машины Глеб молчал. В машине тоже.
Дома, в нашей съёмной однушке с продавленным диваном, он заговорил, только когда выключил свет.
– Зачем ты с отца деньги потребовала?
– Я назвала цену, – сказала я в темноту. – Он меня не спросил, есть ли у меня время. Ему хватило, что я бухгалтер.
– Он отец, Варь. Ну такой он. Других родителей у меня нет.
Я хотела ответить, но телефон на тумбочке загудел и засветил потолок. Сорок минут двенадцатого. Голосовое от Ларисы Аркадьевны, минута двенадцать секунд.
Глеб приподнялся на локте. Я включила.
– Варюша, это я, – сказала свекровь из телефона. Голос был сырой, наплаканный. – Не сплю, всё про вас думаю. Ты ничего не бойся, слышишь? Отменяй своего врача. Коляска, кроватка – это наше, даже не думай. С маленьким я сижу, пока ты на работу не выйдешь. Отец деньгами поможет, пока Глебушка не устроится. Мы с отцом всё берём на себя. Это наш внук. Всё, целую, спи.
Запись кончилась. В тишине было слышно, как у соседей сверху течёт вода.
Я включила её ещё раз. Потом положила телефон экраном вниз.
– Ну? – спросил Глеб. – Слышала? Мать за тебя ночь не спит.
– Слышала, – сказала я.
– Вот и отменяй.
Он лёг, повернулся к стене и через пять минут засопел. А я лежала и считала трещины на потолке, которые днём не видно, а ночью от фонаря – все до одной.
В четверг утром я позвонила в консультацию и отменила запись.
В пятницу Глеб привёз от родителей синюю папку. Я сделала свёкру декларацию за один вечер, пока варилась гречка. Денег Глеб не передал.
– Забыл, – сказал он. – В следующий раз.
Следующего раза, конечно, не было.
***
Тёму выписали в середине мая, в первый по-настоящему тёплый день.
Лариса Аркадьевна стояла у крыльца роддома с огромным синим шаром, на котором серебром было написано «Внук». В другой руке она держала телефон экраном к нам и снимала, ещё когда мы только вышли из дверей.
– Вот он, вот он, наш Артёмка, – говорила она в телефон. – Бабушкино счастье! Варюша, давай его сюда, к свету, людям покажем.
Людям – это в «Одноклассники». Шар она вручила свёкру, я отдала ей конверт с сыном, и она развернулась так, чтобы в кадр попали крыльцо и вывеска.
Сбоку, с моими пакетами и сумкой, стояла Ника. Моя младшая сестра отпросилась с работы на полдня, с утра отмыла нам квартиру и собрала кроватку, которую купила на свою первую премию. Кроватку тоже она выбирала.
– Девушка, отойдите, – сказала ей свекровь, не отрываясь от экрана. – Вы в кадре.
– Я Ника, – сказала Ника. – Сестра Вари. Мы на свадьбе виделись.
– Ника, да-да, конечно. Отойди-ка, солнышко, на минутку.
Ника отошла. Пакеты она так и не поставила.
Виктор Семёнович пожал руку Глебу и сунул ему длинный конверт.
– На зубок, – сказал свёкор. – А коляска с меня. В субботу привезу, я уже присмотрел.
Лариса Аркадьевна сняла ещё два дубля – один не понравился, ветер дёрнул шар. Потом вернула мне Тёму и посмотрела на часы.
– Ну всё, мои хорошие, нам на дачу. Рассада третий день стоит неполитая. Отдыхайте, мы позвоним.
Они уехали. Ника поставила наконец пакеты на асфальт и потрясла затёкшими пальцами.
– Двадцать две минуты, – сказала она. – Я засекла.
В машине Глеб открыл конверт. Там лежала одна оранжевая купюра. Глеб повертел её, сложил пополам и убрал в бардачок, ничего не сказав.
В субботу коляску не привезли. В следующую тоже.
В июле Тёме исполнилось два месяца, и он перестал спать днём дольше сорока минут подряд.
Глеб к тому времени таксовал по двенадцать часов. Возвращался серый, ел стоя и падал. А мне до тридцать первого надо было сдать полугодовые отчёты за двух клиентов и съездить в налоговую – подписать бумаги лично.
Я позвонила свекрови в среду утром.
– Лариса Аркадьевна, посидите с Тёмой? Часа три, не больше. Мне в налоговую и к клиенту.
– Ой, Варюша, никак, – сказала она быстро, как будто ждала. – У нас огурцы пошли, я третий день банки кручу. Вся кухня в банках.
– Вы осенью обещали, что будете сидеть.
– Я говорила: как на пенсию выйду. Так я с марта ещё отдохнуть не успела! Я сорок лет отработала, имею право хоть лето пожить. И потом, своих я сама растила, со мной никто не сидел. Справишься. Ты молодая.
В трубке что-то звякнуло, и она отключилась.
Тёма заплакал в кроватке. Я качала его одной рукой, а другой нашла в телефоне то голосовое и включила. «Мы с отцом всё берём на себя». Тёма под этот голос почему-то затих.
Через десять минут позвонил свёкор.
– Варь, привет. Слушай, там за зубы вторая часть, за прошлый год. Ты же знаешь, как делать. Я папку Глебу передам.
– Сделаю, – сказала я. – Когда привезёте коляску.
– Какую коляску?
– Которую вы обещали. Мы два месяца гуляем в соседской люльке, Тёма в неё уже не помещается.
Он помолчал, посопел.
– Ладно, – сказал он. – В субботу.
Потом я позвонила Нике. Она приехала после работы, в половине седьмого, с пакетом продуктов и рулоном чертежей под мышкой. Посмотрела на меня, на Тёму, на гору бумаг на подоконнике.
– Иди работай, – сказала Ника. – Я покачаю. Чертежи я и ночью сделаю.
В субботу свёкор привёз коляску. Синюю, с выцветшим капюшоном и чужим погремушечным медведем, примотанным к ручке. У соседа по даче внук вырос, объяснил он.
Виктор Семёнович вкатил её в прихожую и похлопал по ручке, как по лошадиной шее.
– Немка, – сказал он. – Сносу ей не будет.
Переднее колесо звякнуло, отскочило и укатилось под обувницу.
Ника, которая сидела на полу и одевала Тёму на прогулку, молча легла на живот и полезла за ним.
– Глеб прикрутит, – сказал свёкор. – Это ерунда. А папочку мою ты сделала?
Я вынесла ему папку. Глеб привёз её ещё в четверг, я всё сделала за ночь, но придержала до коляски. Свёкор проверил, на месте ли все чеки, и сунул папку под мышку.
– Ну вот, – сказал он довольно. – А то – две тысячи, две тысячи.
Телефон у него в кармане заиграл, и из динамика на всю прихожую раздался голос свекрови: «Витя, ты где? Шашлык стынет, Коровины уже приехали!» Свёкор сказал «бегу», чмокнул воздух где-то возле Тёминой макушки и ушёл.
Ника вылезла из-под обувницы с колесом в руке. Покрутила его, посмотрела на ось.
– Тут проволокой надо, – сказала она. – Я завтра принесу. Я завтра всё равно приду. И послезавтра.
Она и пришла. И послезавтра, и потом. В ясли до трёх лет была очередь, мест не обещали, а на няню у нас не было. Ника договорилась в своём бюро, что будет брать работу на дом. Днём она сидела с Тёмой, пока я бегала по клиентам, а чертежи делала по ночам у нас на кухне.
В ноябре девятнадцатого года ей позвонила начальница. Я была в ванной, стирала Тёмины штаны, и через приоткрытую дверь слышала каждое слово.
– Да, Елена Павловна. Да, я поняла. Спасибо, правда. Нет. Нет, не смогу. У меня обстоятельства.
Я вышла с мокрыми руками. Ника сидела на полу и строила с Тёмой башню из кубиков. Тёма каждый раз её ломал и хохотал.
– Какие обстоятельства? – спросила я.
– Вот такие, – Ника кивнула на племянника.
– Куда тебя звали?
– В Питер. В головное бюро. Неважно.
– Как это неважно? – я села рядом с ней на ковёр. – Ника, ты три года туда хотела. Езжай. Я найму няню.
– На какие? – спросила Ника. – Глеб третий месяц всё в свой сервис вкладывает. Ты сама говорила – до весны впритык.
– Это не твоя забота.
Ника поставила кубик и посмотрела на меня.
– Когда мама умерла, мне было двенадцать, – сказала она. – Папа через год укатил на свой Уренгой и прислал оттуда открытку с оленем. Ты в семнадцать лет плела мне косы и ходила вместо него на родительские собрания. Кто тебе тогда помогал, Варь? Вот и сиди.
Я не нашла, что ответить. Тёма снёс башню и захлопал в ладоши.
Хлопнула входная дверь – Глеб вернулся из сервиса. Он бросил куртку на крючок, телефон на стол и пошёл мыть руки. Телефон звякнул и засветился. На экране было уведомление из банка: «Автоперевод 10 000 ₽ выполнен. Получатель: Лариса Аркадьевна С.»
– Глеб, это что? – спросила я, когда он вернулся.
– Маме, – сказал он. – На лекарства. У неё давление.
Ника фыркнула, не поднимая головы от кубиков.
– Посидеть с внуком давление не даёт. А на лекарства – как раз.
– Ника, не начинай, – сказал Глеб. – Других родителей у меня нет.
Он взял телефон и ушёл на кухню. Я промолчала. В конце концов, подумала я, хоть кто-то из нас им помогает.
Через минуту загудел телефон уже у Ники. Она прочитала сообщение, и лицо у неё стало каменное. Я успела увидеть только начало: «Денис: Выбирай. Или я, или твой племянник». С Денисом они второй год жили вместе и собирались расписаться.
Ника перевернула телефон экраном вниз и пошла набирать Тёме ванну.
В декабре Денис съехал от неё. Забрал свою приставку и кофемашину, которую они покупали вместе.
***
Весной двадцать пятого Никин тридцать первый день рождения мы праздновали уже у себя, в трёшке на девятом этаже, за которую нам платить ещё одиннадцать лет. У Глеба к тому времени был сервис на четыре подъёмника, у меня – маленькая контора и три девочки на зарплате.
Тёма, которому в мае исполнялось семь, лично воткнул в торт свечки и лично их пересчитал. Торт пекла Ника. Она всегда сама себе пекла торт – говорила, что так надёжнее.
Когда она задула свечи, Глеб положил перед ней плотный белый конверт.
– Это от нас, – сказал он. – Открывай.
Ника открыла и долго смотрела на распечатку. Потом подняла глаза на меня.
– Мальдивы, – сказала она. – Вы с ума сошли. Варя, это что?
– Десять ночей, – сказала я. – Вилла на воде. Вылет через неделю, отпуск тебе уже подписали, я звонила Елене Павловне.
– Сколько это стоит?
– Неважно.
– Глеб, сколько?
– Триста девяносто, – сказал Глеб и улыбнулся так, как улыбался, когда в сервисе всё сходилось.
– Почти четыреста тысяч! – Ника отодвинула конверт, как будто он был горячий. – За десять дней? Вы нормальные вообще? Да я на эти деньги кухню себе сделаю!
– Кухню ты сделаешь сама, – сказала я. – А это мы тебе должны. Не спорь.
– А вилла на воде – она не утонет? – спросил Тёма.
– Не утонет, – сказала Ника и наконец рассмеялась, сквозь слёзы. – Она на сваях стоит. Как цапля.
Тёма подумал и спросил, можно ли ему тоже.
Потом Ника спохватилась:
– А Тёмку из сада кто будет забирать? Вы же оба до семи.
– Глеб будет уходить пораньше, – сказала я. – А ты в списке у воспитательницы так и останешься. Вернёшься – заберёшь.
Глеб достал телефон и сфотографировал Нику с конвертом – красную, зарёванную, счастливую.
– Маме покажу, – сказал он.
– Зачем? – спросила я.
– Пусть видит, что у нас всё хорошо. Что не зря.
Он отправил фотографию, пока мы резали торт. Через пять минут его телефон пискнул, и Глеб прочитал вслух: «Красиво живёте». Без смайлика.
Ника улетела в четверг. В среду на следующей неделе позвонила Лариса Аркадьевна.
Глеб жарил картошку и ответил на громкой связи, потому что руки были в масле. Я сидела за столом с ноутбуком.
– Глеб, я долго молчала, – начала свекровь без «здравствуй». – Но я скажу. Сестре твоей жены, значит, Мальдивы. За четыреста тысяч. Я у Ники во «ВКонтакте» фотографии видела, с пальмами. А Коровина, она в турагентстве всю жизнь, сразу сказала, сколько такое стоит.
– Мам, это подарок.
– Подарок! А мы с отцом третий год в Кисловодск собираемся. У отца колени, у меня давление. Я тебе сколько раз говорила? А ты – «потом, мам, потом». Потом – это когда? Когда хоронить будешь?
– Мам, ну что ты начинаешь.
– И Тёму мы с Нового года не видели. Он нас уже ни бабушкой, ни дедушкой не зовёт. Как чужих. Я на прошлой неделе в магазине мальчика видела – думала, наш, а это не наш. Своего внука не узнаю! Чтоб в субботу привезли!
Глеб выключил газ под картошкой и посмотрел на меня, как смотрят на переводчика.
Я взяла телефон со стола.
– Лариса Аркадьевна, это Варя. Кисловодска не будет.
Трубка помолчала.
– А я не с тобой разговариваю.
– Со мной. Это наши общие деньги, и я говорю: нет. И Тёму в субботу мы к вам тоже не привезём. У него утром бассейн, а вечером мы идём в кино.
– Ах вот как, – голос у свекрови стал тонкий, звенящий. – Наши общие деньги. А ты у мужа своего спроси, на какие деньги он свой сервис открывал. Спроси, спроси! Мы ему триста тысяч дали! В девятнадцатом году! Последнее с книжки сняли! Он тебе не сказал, что ли?
Я посмотрела на Глеба.
Глеб стоял у плиты с деревянной лопаткой в руке. Он не отвёл глаз. Он кивнул.
– Мам, я перезвоню, – сказал он, забрал у меня телефон и нажал отбой.
На сковородке шипела недожаренная картошка. Из комнаты доносился мультик, который смотрел Тёма.
Говорить мы начали, только когда Тёма уснул.
– Отец с меня расписку взял, – сказал Глеб. Он сидел напротив меня за кухонным столом и крутил в пальцах крышку от кетчупа. – Он сказал: в долг, по-честному, а то вы потом скажете, что мы вам навязываемся. Я отдавал по десять тысяч в месяц. В двадцать втором закрыл. Всё до рубля.
– По десять тысяч, – сказала я. – «Маме на лекарства».
– Да.
– Ты при Нике мне сказал – на лекарства. Она тогда как раз от Питера отказалась.
– Я помню.
– Почему ты мне не сказал?
– Потому что ты бы не взяла, – сказал Глеб. – Ты бы сказала – сами справимся, продадим твою машину, я возьму ещё двух клиентов. А я больше не мог в такси, Варь. Я в зеркало на себя смотреть не мог.
Я встала, налила себе воды и не стала пить.
– Я пять лет говорила Нике, что мы сами, – сказала я. – Что твои не дали нам ни копейки. Что мы ей обязаны всем. А они, выходит, дали.
– Дали. В долг, но дали. Они помогли, Варь. Как умели.
– Сыну помогли, – сказала я. – Под расписку. А внуку что дали? Нике что дали?
Глеб положил крышку от кетчупа на стол и накрыл ладонью, будто она могла убежать.
– Других родителей у меня нет, – сказал он.
– Я это уже слышала, – сказала я. – В семнадцатом. В той однушке, когда ты свет выключил.
Я ушла спать в комнату к Тёме. Легла на край его кровати, рядом с плюшевой акулой, и до утра слушала, как он сопит. Обидно ли мне было из-за денег? Нет. Обидно было, что все эти годы я считала нас с Глебом одной командой против его родителей, а он, оказывается, всё это время играл ещё и за них.
Продолжение выйдет завтра в 4:00 по Мск. Подпишитесь, чтобы не пропустить.
— Хочешь на море? Продай бабушкино золото! — сказала свекровь невестке… А дальше началось то, чего никто не ожидал