– Имеем право видеться с внуком, – сказала свекровь. Я включила её голосовое 2017 года (2/2)

В последний четверг апреля, в половине пятого, мне позвонили из садика.

– Варвара Андреевна, это Ольга Петровна, – сказала воспитательница. Голос у неё был виноватый. – Тут за Тёмой бабушка пришла. А её в вашем заявлении нет. Я не отдаю, а она, простите, на всю раздевалку.

– Еду, – сказала я. – Никому не отдавайте.

От конторы до садика десять минут. Я доехала за семь.

В раздевалке пахло мокрыми сапогами и запеканкой. Тёма сидел на скамейке у своего шкафчика с жирафом – уже в куртке, в шапке набекрень, и болтал ногами. Рядом стояла Лариса Аркадьевна в бежевом плаще, с большим пакетом из «Детского мира». У дверей группы застыла Ольга Петровна, а у соседних шкафчиков две мамы застёгивали своих детей по одной пуговице, никуда не торопясь.

– Мама! – закричал Тёма. – Бабушка сказала, мы в аквапарк!

– Добрый день, Лариса Аркадьевна, – сказала я.

– Добрый, – свекровь повернулась ко мне всем плащом. – Объясни мне, пожалуйста. Почему эта ваша Ника в списке есть, а родной бабушки нет? Я что, чужая? Мне воспитательница бумажку под нос суёт, как будто я воровка какая-то.

– Она делает свою работу. Вы меня не предупредили.

– Я Глебу писала! Он не ответил. А я что, должна у тебя разрешение просить, чтобы с внуком в аквапарк сходить? Вы же его ко мне не возите. Значит, буду сама забирать.

– Не будете, – сказала я.

Я повернулась к воспитательнице.

– Ольга Петровна, дайте мне, пожалуйста, бланк заявления. Или просто лист.

Ольга Петровна принесла лист из группы и ручку с колпачком в виде зайца. Я положила лист на крышку шкафчика и написала: «Прошу не выдавать моего сына, Артёма, Ларисе Аркадьевне С. ни при каких обстоятельствах». Дата. Подпись. Отдала.

Одна из мам перестала застёгивать пуговицу.

– Ты, – сказала свекровь, и голос у неё сел, – ты при людях. На родную бабушку. Как на преступницу.

– Вы пришли забрать моего ребёнка без спроса, – сказала я. – При людях.

– Мама, – Тёма слез со скамейки и потянул меня за рукав. – Мама, мы же в аквапарк. Бабушка обещала!

– В воскресенье пойдём, – сказала я. – С папой.

– Я с бабушкой хочу!

Он заплакал – не капризно, а горько, всем лицом. Лариса Аркадьевна присела перед ним и сунула ему в руки пакет из «Детского мира».

– На, мой хороший. Это тебе от бабушки. Бабушка тебя любит, запомни. А мама вот так. Ты пожалеешь, – сказала она уже мне, поднимаясь. – Попомни моё слово. Пожалеешь.

Она вышла, не застегнув плащ. Дверь на пружине хлопнула так, что задрожали рисунки на стенде «Моя семья». Среди них висел и Тёмин: он, я, папа и Ника. Ника была нарисована выше всех и в жёлтом платье.

Тёма до машины нёс пакет двумя руками. Внутри оказался набор лего с полицейским участком, тот самый, который он просил на Новый год и не получил.

Вечером Глеб пришёл раньше обычного и с порога сказал:

– Мне мать звонила. Ты её на весь садик опозорила.

– Она пришла забрать Тёму. Не спросив меня.

– Она бабушка, Варя. Ей семь лет внука не дают.

– Ей никто ничего не запрещал. Семь лет.

– Ты на неё бумагу написала! – Глеб повысил голос и тут же оглянулся на детскую. – Как на чужую. Как на какую-то – я не знаю, на кого.

– А ты ей не ответил, когда она тебе писала, – сказала я. – Почему?

Глеб помолчал.

– Потому что не знал, что ответить, – сказал он. – В субботу они приедут. Я позвал. Сядем и поговорим по-людски.

– Ты позвал – ты и разговаривай.

В дверь позвонили. Это была Ника – вернулась из своего рая ещё в воскресенье, а сегодня заехала с подарками. Загорелая так, что зубы казались белее, чем есть, в соломенной шляпе, которую никак не хотела снимать. Тёма повис на ней, и она внесла его в кухню, как мешок.

Магнит с черепахой полетел на холодильник. Тёме досталась ракушка, в которой шумит море, а нам с Глебом – чай, который пахнет сеном.

Глеб, поздоровавшись, ушёл в спальню. Ника посмотрела ему вслед, потом на меня.

– Рассказывай, – сказала она.

Я рассказала. Про звонок, про триста тысяч, про садик. Ника слушала и вертела в руках шляпу.

– Лариса Аркадьевна, между прочим, и мне написала, – сказала она. – Во «ВКонтакте». Пока я на пляже лежала. Спросила, не стыдно ли мне отдыхать на чужие деньги, когда пожилые люди лечиться не могут.

– И что ты ответила?

– Ничего. Фотографию заката отправила. – Ника помолчала и надела шляпу обратно. – Варь, слушай. Пусти ты их на Тёмкин день рождения. При себе. Пусть придут, посидят, торт поедят. Посмотришь, какие они на самом деле. Может, проснулось у них что-то. Мне ничего не надо, правда. Я не обижалась ни разу.

Разве она была не права? Так было бы умнее и спокойнее, и Тёма получил бы бабушку на свой праздник.

– Торт на день рождения будешь печь ты, – сказала я. – А резать его будет она. И все будут говорить ей, какой у неё чудесный внук. А она будет кивать и прижимать руку к груди.

– Ну и пусть кивает. Тебе жалко?

– Да, – сказала я. – Жалко.

Ника вздохнула.

– Упрямая ты, Варька. Как мама.

Она уехала в десять. Я долго мыла её чашку, хотя она была чистая.

В пятницу вечером Глебу позвонил отец. Глеб резал хлеб и опять включил громкую связь – видно, это у них семейное.

– Глеб, здорово, – сказал свёкор. – Вычет за прошлый год пришёл, передай Варьке спасибо. Пусть и на следующий год глянет, я там коронку ставил, чеки соберу. А завтра в двенадцать будем, мать пирог с капустой печёт. Как раньше.

– Пап, Варя рядом.

– Ну и хорошо. Вот и передал.

Я ушла в спальню и выдвинула нижний ящик комода. Там под Тёмиными первыми пинетками лежала бирка из роддома – клеёнчатая, с его весом и ростом, – и мой старый телефон с треснувшим углом. Я заряжала его раз в полгода, потому что на нём остались Тёмины первые фотографии, которые я так и не собралась перекинуть.

Я воткнула зарядку. Через минуту экран мигнул и загорелся. Я открыла переписку и нашла то, что искала: «Лариса Аркадьевна. Голосовое сообщение. 1:12».

В субботу ровно в двенадцать позвонили в дверь.

Я открыла сама. Глеб стоял за моей спиной в прихожей, Тёма выглядывал из детской. На площадке была Лариса Аркадьевна с пирогом, накрытым полотенцем, а за ней свёкор – с пакетом, из которого торчала бутылка кагора.

– Ну, здравствуйте, – сказала свекровь. – Впускай. Мы к внуку.

Я вышла на площадку и прикрыла за собой дверь. Не до конца – осталась щель в ладонь.

– Варя, – сказал Глеб из-за двери.

– Подожди, – сказала я ему и повернулась к свекрови. – Лариса Аркадьевна, в квартиру вы сегодня не зайдёте. Давайте здесь.

Свекровь переложила пирог на другую руку. Она, видно, готовилась к этому разговору всю ночь, потому что начала сразу и без запинки.

– Здесь так здесь. Пусть соседи слушают, мне скрывать нечего. Мы бабушка с дедушкой. По закону мы имеем право видеться с внуком, я узнавала. Не будешь пускать – пойду в опеку, а там и до суда недалеко. Это первое.

– Лара, – сказал свёкор. – Ну зачем сразу суд.

– А чтобы знала! – она даже не обернулась. – Второе. Сестре своей ты, значит, Мальдивы за четыреста тысяч. А нам с отцом – бумажку в садике, как ворам. А мы вам, между прочим, триста тысяч дали, когда вы на одних макаронах сидели! Без процентов! Кто бы вам ещё дал без процентов?

– Мам, я всё вернул, – сказал Глеб в щель.

– Вернул! Спасибо тебе, сынок! А мы что, обязаны были давать? Мы дали. Это помощь. А теперь нас к внуку не пускают, а сестру по курортам возят. Мы старые люди. Нам, может, лет пять осталось, а внук нас уже не узнаёт.

Свёкор вздохнул и поставил пакет на пол, к стене.

Я достала из кармана свой старый телефон. Экран с трещиной в углу был тёплый от зарядки. Я нашла голосовое, сделала погромче и нажала.

– Варюша, это я, – сказала Лариса Аркадьевна из телефона. Почти восемь лет назад её голос был мягче и ниже. – Не сплю, всё про вас думаю. Ты ничего не бойся, слышишь? Отменяй своего врача. Коляска, кроватка – это наше, даже не думай. С маленьким я сижу, пока ты на работу не выйдешь. Отец деньгами поможет, пока Глебушка не устроится. Мы с отцом всё берём на себя. Это наш внук. Всё, целую, спи.

На площадке стало тихо. Где-то внизу хлопнула дверь подъезда.

– Это вы говорили в октябре семнадцатого, – сказала я. – Ночью. Я тогда уже была записана к врачу и из-за этого сообщения запись отменила. Тёма есть, потому что вы обещали.

– Ну и что? – свекровь вскинула подбородок. – Я и сейчас от своих слов не отказываюсь.

– Коляску вы не купили, – сказала я. – Коляску привезли через два месяца – чужую, соседскую, и переднее колесо Ника прикручивала проволокой. Кроватку купила Ника, со своей первой премии. С Тёмой вы не просидели ни одного дня. Ни одного, Лариса Аркадьевна. Я звонила, когда ему было два месяца, – у вас были огурцы.

Свёкор кашлянул и посмотрел на дверь лифта.

– С Тёмой сидела Ника, – сказала я. – С двух месяцев и до садика, пять дней в неделю. Чертежи свои она делала по ночам у меня на кухне. Из-за этого она не поехала в Петербург, когда её звали. Из-за этого от неё ушёл человек, за которого она собиралась замуж. А вы её на выписке назвали «девушкой» и попросили отойти из кадра.

– Я не помню такого.

– А я помню. Я тогда держала на руках вашего внука.

Свекровь открыла рот, но я не остановилась.

– Деньги вы дали не нам. Вы дали сыну в долг, под расписку, и получили назад всё до рубля. Глеб два с половиной года переводил вам по десять тысяч и врал мне, что это на лекарства. Внуку вы не дали ничего. Ни одного вечера. Нике – ничего, кроме сообщения во «ВКонтакте», не стыдно ли ей. Так что путёвку мы купили человеку, который вырастил нашего сына. Мы ей должны. А вам мы не должны.

Лариса Аркадьевна прижала ладонь к груди. Пирог в другой руке накренился, и полотенце съехало.

– Глеб! – крикнула она в щель. – Глеб, ты слышишь, что она нам говорит? Ты так и будешь стоять?

Глеб молчал. Я слышала, как он дышит за дверью.

– Бабушка! – это был Тёма. Он протиснулся под рукой у отца и выглянул в щель, в одном носке. – Мама, это бабушка пришла! Пусти бабушку!

– Тёма, иди к себе, – сказала я, не оборачиваясь. – Глеб, уведи его.

– Внучек! – свекровь шагнула к двери. – Тёмочка, бабушка тебе пирожок принесла!

Я встала между ней и дверью.

– Тёму я вам не дам, – сказала я. – Ни в аквапарк, ни на день рождения, ни на выходные. Пока вы не докажете, что он вам нужен. Не мне докажете. Ему.

– Это как же я докажу, если ты меня к нему не пускаешь?

– Не знаю, – сказала я. – Тогда вы знали, как обещать. Придумайте, как доказывать.

– Я в опеку пойду.

– Идите. Я им это голосовое тоже включу.

За дверью Тёма заревел в голос, и я слышала, как Глеб уносит его в комнату и что-то говорит ему тихо, неразборчиво.

Лариса Аркадьевна постояла ещё секунду. Потом сунула пирог свёкру, развернулась и нажала кнопку лифта. Нажала раз пять, будто лифт был виноват.

Виктор Семёнович поднял с пола пакет. Он за весь разговор не сказал мне ни слова, а теперь, уже у раскрытых дверей лифта, обернулся.

– Варь, – сказал он. – Ты это. Про коронку не забудь. Я чеки Глебу завезу.

Я вошла в квартиру и закрыла дверь. На замок.

Глеб вышел из детской через минуту. Снял с вешалки куртку.

– Я их отвезу, – сказал он, не глядя на меня. – Мать в таком состоянии. Отец за рулём, а у него руки трясутся.

– Отвези.

– Ты понимаешь, что ты сейчас сделала?

– Понимаю.

Он постоял, будто ждал, что я скажу что-то ещё. Потом вышел. Дверь закрылась второй раз за десять минут.

Я села на пуфик в прихожей, прямо на Тёмин ботинок. В квартире было тихо, только за стенкой у соседей бубнил телевизор. Старый телефон всё ещё лежал у меня на ладони, тёплый, и я не сразу заметила, что держу его так крепко, что треснувший угол врезался в палец. Восьмой год я носила в себе этот разговор, и вот он кончился – а легче стало не в груди, а в плечах, будто кто-то снял с них мешок, который я сама себе и навьючила.

Дверь детской приоткрылась. Тёма стоял на пороге – зарёванный, в одном носке, с ракушкой от Ники в руке.

– Мам, – сказал он. – А бабушка теперь никогда не придёт?

– Придёт, – сказала я. – Если по-настоящему захочет.

Он подумал и спросил:

– А если не захочет?

Что я могла ему ответить? Я взяла его на руки, хотя он уже тяжёлый, и мы пошли собирать полицейский участок.

Прошло три месяца. В опеку Лариса Аркадьевна так и не пошла.

В мае курьер привёз Тёме на день рождения коробку: самокат и открытку «Внуку от бабушки и дедушки». Самой бабушки не было. На мои сообщения она не отвечает, а Тёмины рисунки, которые я отправила ей в мессенджер, так и висят непрочитанными.

Глеб ездит к родителям по воскресеньям, один. Возвращается молчаливый и сразу идёт к Тёме собирать лего. Со мной он про них не говорит.

Свёкор в июле купил себе лодочный мотор. Глеб сказал, что вычет как раз пригодился. Папку с чеками за коронку он завёз, как обещал. Она лежит у нас в прихожей на полке, под Тёминой шапкой.

Неделю назад Лариса Аркадьевна позвонила Глебу и спросила номер Тёминой школы. Первого сентября у него линейка, в девять утра. Ника обещала отпроситься и испечь торт.

Иногда мне кажется, что я наказала не того, кого хотела.

А старый телефон так и стоит у меня на зарядке. Я его больше не выключаю.

Если зацепил рассказ, ваша подписка на канал поможет в продвижении. Заранее спасибо.