Мама застегнула сумку и поставила её у двери.
– Котлеты в сковороде, под крышкой. Рубашку Глебу я погладила, висит на стуле. Вернусь завтра к восьми, не раньше.
– Мам, ну что ты как на вокзале, – сказала я.
– А я и есть на вокзале, Олеся. Шесть лет, каждую субботу.
Она сунула ноги в ботинки, не развязывая шнурков. В семь должен был приехать мой муж, и к его приезду мама, как обычно, освобождала собственную квартиру.
– Тебя никто не гонит. Ты сама к тёте Гале ездишь, – ответила я.
– Сама. Буду я за стенкой сидеть, пока к дочери муж в гости пришёл.
– У нас гостевой брак, мам. Так сейчас полмира живёт. Мы друг другу не надоедаем, из-за немытой чашки не ругаемся. Я на работе рассказываю – девчонки завидуют.
– Не ругаетесь, – согласилась она. – Чашки-то я мою.
Мама сняла с вешалки куртку. На нижней полке обувницы стояли серые мужские тапочки, носками к стене. Она держала их отдельно от наших, как держат для гостей.
– Гость, Олеся, это тот, кто уходит, – сказала мама. – А жена живёт там, где муж. Меня так учили.
– Тебя учили в прошлом веке.
– В прошлом. Только я в твои двадцать девять уже тебя в сад водила. И суп варила сама, между прочим.
Она взяла сумку и уже с порога добавила:
– Соседка с пятого опять спрашивала, развелись вы или как. Я сказала: или как.
Дверь закрылась. Я поправила на стуле выглаженную рубашку и пошла греть котлеты.
В семь в замке повернулся ключ. У Глеба был свой.
– Олесь, я дома! – крикнул он из прихожей и сам засмеялся. – То есть в гостях.
Он поставил на пол синюю спортивную сумку, с которой приезжал ко мне каждую субботу, и переобулся в серые тапочки. Потом прошёл в ванную и опустил в стакан зубную щётку. Прямо в дорожном футляре, не вынимая. В воскресенье щётка уезжала обратно вместе с ним.
– Тёща у меня золотая, – сказал Глеб за ужином, накалывая вторую котлету. – Передай спасибо.
– Передам. Она опять у тёти Гали ночует.
– Ну и хорошо, развеется.
Я развернула к нему ноутбук.
– Смотри, что нашла. Двухкомнатная в новом доме, сдают в декабре. Школа через дорогу.
– Зачем нам школа?
– Когда-нибудь пригодится.
Он глянул на экран и отодвинул ноутбук к хлебнице.
– Олесь, цены бешеные. Рано. Подкопим ещё.
– Мы шесть лет подкапливаем. Сколько там уже?
– Копится. Не дёргай.
– Глеб, я серьёзно. В среду у меня зарплата, я переведу свою долю, как всегда. Хочу знать, к чему я её прибавляю.
– К общему, – сказал он и улыбнулся. – Что его пересчитывать каждую неделю, оно от этого не вырастет. Давай не про деньги. Я всю неделю про деньги с клиентами разговариваю.
Он потянулся за пультом. Я закрыла ноутбук и убрала его на подоконник.
В воскресенье в четыре Глеб уже застёгивал сумку. Обычно он уезжал в семь, перед маминым возвращением.
– Мама ждёт к ужину, – объяснил он. – Пирог затеяла. И карниз надо перевесить, я обещал.
– У тебя и здесь ужин на плите.
– Олесь, ну не начинай. Ты же сама говорила: никто никому ничего не должен, потому у нас и хорошо.
Говорила. Кому я только этого не говорила?
– Покажи счёт, – сказала я.
– Какой счёт?
– Наш. Накопительный. Открой приложение и покажи, сколько там.
– Сейчас? Я в ботинках уже.
– Телефон у тебя в руке.
Глеб посмотрел на телефон так, будто видел его впервые, и убрал в карман куртки.
– В следующую субботу. Сяду спокойно, всё тебе распишу. Что за допрос на пороге?
– Хорошо, – сказала я. – Тогда и я переведу в следующую субботу, когда увижу цифру. А в среду от меня ничего не придёт.
Он перестал возиться с молнией.
– Ты мне не доверяешь?
– Я тебе перевожу каждый месяц и ни разу не видела куда.
– Ну ты даёшь, – сказал Глеб. – Из-за ерунды такое воскресенье испортить.
Он подхватил сумку и вышел, не поцеловав меня. Тапочки остались стоять носками к стене.
Мама вернулась ровно в восемь, посмотрела на полную сковороду на плите и ничего не спросила.
В понедельник утром, перед работой, я сидела на краю ванны и держала тест. Полоски было две.
До субботы я ждать не стала. После работы села в автобус и поехала на другой конец города, к Глебу. Вернее, к Римме Аркадьевне: квартира была её, трёхкомнатная, и мой муж занимал в ней ту же комнату, что и в десятом классе.
Свекровь открыла в фартуке и посмотрела сначала на меня, потом на настенный календарь в прихожей.
– Олеся? Сегодня же понедельник.
– Я знаю, Римма Аркадьевна. Глеб дома?
– В гараже, с машиной возится. Заходи, раз пришла. Тапочек для тебя у меня нет, ты уж в носках.
На кухне она усадила меня к окну и налила чаю. Всё здесь было как из каталога: светлые фасады без единой царапины, встроенная духовка, вытяжка под потолок.
– Мы с Глебом живём скромно, – сказала свекровь, перехватив мой взгляд, и облокотилась на холодильник. – Я ему так и говорю: сынок, ничего лишнего, каждую копейку молодым на квартиру. Сама третью зиму в старом пальто хожу.
Холодильник был двухдверный, стального цвета, с окошком для льда.
– Красивый, – сказала я.
– Глеб подарил. – Она погладила дверцу, как гладят кошку. – Вместе с кухней. Сам заработал, ни у кого копейки не попросил. А то соседки мне все уши прожужжали: что это у тебя сын женатый, а живёт с матерью? Я уж не знаю, что им отвечать. Странно вы живёте, Олеся, не по-людски. Зато сын при доме и при деле.
– При каком деле?
– При хозяйстве. Карниз вон вчера перевесил, я месяц просила.
В прихожей хлопнула дверь. Глеб вошёл на кухню, вытирая руки тряпкой, и остановился.
– Олесь? Что-то случилось?
– Поговорить надо, – сказала я. – Не здесь.
Римма Аркадьевна поджала губы и загремела чашками в раковине.
В его комнате стоял школьный письменный стол с гоночными наклейками, диван и приставка под телевизором. Я села на диван. Глеб остался у двери.
– Я беременна, – сказала я. – Утром сделала тест. Два теста.
Он молчал секунды три. Потом сел рядом и взял меня за руку.
– Серьёзно? Олесь, это же здорово. Это же я отцом буду.
– Будешь. В июне.
– Маме скажем? Она с ума сойдёт от радости.
– Подожди с мамой. Сначала мы. Глеб, нам надо съезжаться. Берём то, что накопили, и идём в банк. С ребёнком дают семейную ипотеку, я читала. На первый взнос у нас давно должно хватать.
Он отпустил мою руку и потёр шею.
– Зачем сразу ипотека? Это же кабала на двадцать лет.
– А как ты хочешь? – спросила я.
– Да никак не хочу. Зачем что-то менять? Ты у своей мамы, я у своей, по выходным вместе. Ребёнка вырастим и порознь, мамы помогут. Твоя по вечерам подхватит, моя на пенсии, целый день свободна.
– Порознь, – повторила я.
Он пожал плечами.
– Ну а что такого? У тебя там всё налажено. Лариса Викторовна тебя и кормит, и обстирывает. А в ипотечной коробке с маленьким одной знаешь как? Я целый день на работе. Ты же сама всем говорила, что быт убивает. Что у нас по-умному.
– Я говорила про двоих. Теперь нас трое.
– Третьему пока без разницы, по какому адресу папа ночует.
– Мне не без разницы. – Я встала с дивана. – В субботу ты приезжаешь, открываешь приложение, и мы смотрим счёт. В понедельник идём в банк. К июню мы живём вместе, Глеб. В своём доме. Это не обсуждается.
– Ишь ты, – сказал он. – Командир.
Но спорить не стал. Выглянул в коридор и позвал:
– Мам! Иди сюда, новость есть.
Римма Аркадьевна выслушала, ахнула и обняла сначала сына, потом меня, потом ещё раз сына.
– Ну наконец-то! По-человечески. – Она оглядела комнату так, будто уже мерила её рулеткой. – Значит, так. Стол выносим, сюда встанет кроватка. Диван раскладывается, вам хватит. Олеся, переезжаешь к нам, и нечего тянуть. Кухня новая, холодильник на семью, я целый день дома. Родишь – и посижу, и сварю.
– Мам, она ипотеку хочет, – сказал Глеб.
– Какую ипотеку? При живой свекрови с трёхкомнатной квартирой? Не смешите людей.
Она смотрела на меня и ждала. Глеб тоже смотрел. Комната, кроватка, готовая бабушка, муж каждый вечер за стенкой. Разве не этого я хотела? Любая на моём месте сказала бы спасибо и побежала за чемоданом.
Я не смогла. Не потому что Римма Аркадьевна плохая. Потому что в этом доме для меня так и не завели даже тапочек, и я бы здесь до седых волос ходила в гостях.
– Спасибо, – сказала я. – Но нет. Я хочу свой дом. Наш с Глебом.
– Нос воротит, – сказала свекровь сыну, и улыбка у неё закрылась, как дверца. – У матери на всём готовом сидеть ей не зазорно. А тут ей не так.
– Мам, не дави, – попросил Глеб и посмотрел в пол.
– В субботу, – сказала я ему от двери. – Со счётом.
Провожать меня никто не вышел.
В субботу мама собралась к тёте Гале ещё в обед. Про ребёнка я ей пока не сказала: сначала хотела увидеть цифру.
– Ты чего зелёная такая? – спросила она, застёгивая сумку. – И кофе второй день не пьёшь.
– Не хочется.
– Не хочется ей. – Мама посмотрела на меня долгим взглядом, каким в моём детстве смотрела на градусник. – Глебу своему скажи, чтобы хоть раз хлеба купил по дороге. Сколько ездит, всё с пустыми руками.
– Он пирожные привозит.
– Пирожные. А хлеб я ношу.
Она ушла, и до семи я просидела на кухне с выключенным телевизором.
Глеб открыл своим ключом. В одной руке у него была синяя сумка, в другой коробка с пирожными.
– Это тебе. Вам, – поправился он и поцеловал меня в макушку.
– Спасибо. Телефон.
– Олесь, дай хоть разуться.
– Разувайся. И телефон.
Он сел за стол и долго искал приложение, хотя оно стояло на первом экране, мне было видно. Ввёл код. Посмотрел на экран, потом на меня и положил телефон на клеёнку.
– Смотри сама. Только не ори.
На экране было написано: «Накопительный счёт. Остаток: 198 640 ₽».
Я перечитала. Потом потянула экран вниз, чтобы он обновился. Цифра не изменилась.
– Это что?
– Это всё.
– Глеб, мы шесть лет кладём. Вдвоём. Здесь должно быть на первый взнос и ещё на ремонт.
– Должно, – согласился он. – Листай.
Я открыла историю операций. Пополнения шли мелко. Между ними стояли списания. Я листала вниз, через прошлый год в позапрошлый, пока не упёрлась в строку: «14.03.2024. Снятие: 380 000 ₽».
– Что ты покупал в марте двадцать четвёртого за триста восемьдесят тысяч?
Он молчал и двигал по клеёнке коробку с пирожными.
– Глеб, – сказала я.
– Кухню. Маме. Гарнитур, технику и холодильник.
Двухдверный, с окошком для льда. «Сам заработал, ни у кого копейки не попросил».
– Из наших денег, – сказала я. – Из тех, что на квартиру.
– Она просила в долг. У неё старая совсем развалилась, дверцы на скотче висели. Мама сказала, что вернёт с пенсии.
– Вернула? – спросила я.
– Олесь, какая у неё пенсия.
– То есть она знала, откуда деньги?
– Знала. Я сказал, что из отложенного.
Я отодвинула телефон. Он тут же взял его и стал листать сам, быстро, как человек, который давно знает, где что лежит.
– А теперь ты смотри. Июль двадцать третьего, сто семьдесят тысяч. Это Сочи. Кто говорил: один раз живём, море важнее метров? – Он ткнул пальцем в экран. – Декабрь двадцать четвёртого, девяносто. Перевод Олесе. Это твой телефон, он у тебя сейчас в кармане лежит.
– Телефон ты сам предложил взять из копилки.
– Предложил. А ты взяла. И в прошлом году ты четыре месяца ничего не клала, я же не устраивал допросов.
– А ты сам когда клал последний раз?
Он не ответил. Я забрала телефон и нашла сама: последнее пополнение с его карты пришло в апреле прошлого года. Дальше полтора года шли только мои.
– Полтора года, Глеб.
– А смысл? – Он встал и отошёл к окну. – Я тогда посчитал. С такими ценами мы бы на взнос до сорока лет копили. И подумал: а зачем? Нам же и так нормально. Тебя всё устраивает, меня всё устраивает. Остальное по мелочи разошлось: страховка, резина, коробку перебирал. Машина, между прочим, и тебя возит.
– По субботам.
– А когда ещё? Олесь, я не вор. Я думал, мы оба понимаем, что никакой квартиры не будет. Что это так, игра. Копилка на отпуск.
Самое противное, что про Сочи он сказал правду. И про четыре месяца тоже.
– Переводи мне половину, – сказала я.
– Чего?
– Остатка. Девяносто девять тысяч триста двадцать рублей. Сейчас, при мне.
– Ты что, разводиться собралась?
– Я собралась в июне рожать. Переводи.
Он постоял у окна. Потом вернулся к столу и молча набрал сумму. Мой телефон звякнул в кармане.
– И куда ты их?
– Узнаешь. Я пришлю адрес.
– Какой ещё адрес?
– Ешь, – сказала я. – Остынет.
Ужинать Глеб не стал. Подхватил в прихожей сумку, которую даже не расстегнул, и уехал к матери в субботу вечером. Щётка в футляре в этот раз до стакана не добралась.
Мама вернулась в воскресенье к восьми и с порога посмотрела на обувницу. Тапочки стояли носками к стене, ровно, как она поставила их в субботу.
– Не приезжал, что ли?
– Приезжал. Вчера же и уехал.
Она разулась, прошла на кухню и села напротив меня, не снимая куртки.
– Рассказывай.
Я выложила всё подряд: тест, комнату с наклейками, остаток на счёте, кухню с холодильником, Сочи. Мама слушала и крутила на пальце кольцо.
– Значит, внук, – сказала она наконец и вытерла глаза краем шарфа. – Или внучка.
Потом высморкалась и стала прежней.
– А свекровь тебя к себе зовёт? – спросила она.
– Зовёт. В комнату Глеба.
– Так иди, – сказала мама.
– Мам!
– Что «мам»? Жена живёт там, где муж. Зовут – иди. Трёхкомнатная квартира, бабушка на пенсии, отец ребёнка под боком. Тебе что ещё надо, дворец?
– Мне надо, чтобы это был мой дом, а не её. Она на наши деньги кухню поставила и два года молчала.
– А ты на эти деньги в Сочи ездила, – сказала мама. – Я тебе тогда говорила: не трогайте. Ты мне что ответила? «Мам, не будь занудой».
Крыть было нечем. Именно так я и ответила.
– Я тебе, Олеся, скажу как есть. – Она наконец расстегнула куртку. – Ты это сама себе устроила. Тебе нравилось. Муж по выходным, как праздник, а в будни мама и накормит, и постирает. Шесть лет я из своего дома по субботам уходила, чтобы ты женой побыла. Я у Гали на раскладушке сплю, у меня спина.
– Я тебя не просила уходить.
– Не просила. Ты и суп ни разу не попросила, он сам на плите появлялся.
Она встала, налила себе воды и выпила стоя.
– До родов живи, я тебя не гоню. А с коляской сюда не вернёшься. Не обижайся. У ребёнка отец есть, вот пусть отец и думает, куда его везти. Я в няньки при живом зяте не пойду, мне до пенсии ещё пять лет работать.
– То есть или к свекрови, или на улицу?
– Или к мужу, – сказала мама. – Куда он, туда и ты. Я всё сказала.
Она ушла к себе и закрыла дверь. Я достала телефон и открыла сайт с объявлениями. Только искала теперь не «купить», а «снять».
В среду, в обеденный перерыв, позвонила Римма Аркадьевна. Раньше она звонила мне дважды в год: на день рождения и на Восьмое марта.
– Олеся, я стол из комнаты вынесла, – сказала свекровь вместо «здравствуй». – Сама, с соседом. И обои присмотрела, с зайцами, тебе понравятся. Ты когда вещи привезёшь?
– Римма Аркадьевна, я не переезжаю. Я же сказала.
– Сказала она. Мало ли что беременная скажет, я сама такая была. Глеб говорит, ты на него из-за денег обиделась.
– Из-за кухни.
В трубке помолчали.
– А что кухня? – спросила она другим голосом. – Кухня в доме стоит. В доме, куда тебя зовут. Ты на ней и будешь варить, и ребёнку греть. Я для кого старалась, для себя, что ли? Мне одной и старая плита хороша была.
– Вы обещали Глебу вернуть.
– Сыну? – Она даже засмеялась. – Олеся, матери с сыном не считаются. Вот родишь – поймёшь. В субботу он за тобой заедет, и хватит людей смешить.
Она положила трубку первой. Выходило, что никакого долга и не было.
В четверг после работы я смотрела однокомнатную квартиру на окраине, у конечной автобуса. Мама поехала со мной, хотя её никто не звал.
Хозяйка, Нелли Захаровна, сухая женщина в вязаном жилете, показала всё за две минуты: комната, кухня, совмещённый санузел, балкон с видом на гаражи.
– Тридцать две тысячи в месяц и счётчики, – сказала она. – Залог столько же. Договор на одиннадцать месяцев.
– Тридцать две тысячи за чужие стены? – спросила мама и потрогала батарею. – На конечной? Да за такие деньги в центре снимают.
– В центре за такие деньги сейчас комнату снимают, – ответила хозяйка без обиды. – Не нравится – у меня в шесть ещё люди придут.
– Мам, – сказала я.
– Молчу.
Она открыла кран, послушала трубы и заглянула в ванную.
– Олеся, машинка-то вертикальная. Ты хоть знаешь, с какой стороны к ней подходят?
Я не знала. Я вообще не помнила, когда последний раз сама запускала стирку.
Нелли Захаровна посмотрела на мой плащ, потом на мамино лицо и спросила прямо:
– Одна будете жить или с кем? Мне шумных не надо.
– С мужем, – сказала я. – А к лету нас будет трое. Это ничего?
– Маленькие – ничего, – подумав, ответила хозяйка. – Обои только пусть не разрисовывает. А муж чего смотреть не пришёл?
– Работает, – ответила я.
Мама хмыкнула, но промолчала.
Я перевела деньги за первый месяц и залог тут же, с телефона, из тех самых девяноста девяти тысяч. Подписала два экземпляра договора на подоконнике. Нелли Захаровна выдала мне два ключа на одном кольце. Я разъединила их: один в карман, второй в кошелёк. Для Глеба.
– Больше половины за один вечер, – сказала мама на лестнице.
– Это не на ветер. Это наш дом на первое время.
– Наш, – повторила она. – Ты его-то спросила, этого «нашего»?
В пятницу вечером позвонил Глеб. Голос у него был бодрый, как будто прошлой субботы не было.
– Олесь, мы с мамой всё решили. Комнату она освободила, обои купила, с зайцами. Завтра с утра приезжаю за тобой, собери вещи на первое время. Остальное потом перевезём.
– Вы решили, – сказала я.
– Ну а чего тянуть? Ты хотела вместе – будет вместе. Мама тебе даже полку в ванной освободила.
– Полку.
– Не цепляйся к словам. Тебя зовут в нормальную квартиру, на всё готовое. Вопрос закрыт, завтра в десять я у подъезда.
– Завтра в десять приезжай по другому адресу, – сказала я. – Сейчас пришлю. И вещи бери свои. Не на два дня, Глеб. Все.
– Какой ещё адрес? Ты что придумала?
– Приедешь – увидишь.
Я нажала отбой и отправила ему улицу, дом и квартиру. Он перезвонил дважды. Я не взяла.
В субботу я была в съёмной квартире с восьми утра. Привезла на такси два чемодана, постельное бельё и кастрюлю, которую мама молча сунула мне в дверях. К десяти вымыла пол и повесила второй ключ на крючок у двери.
Глеб позвонил в домофон в половине одиннадцатого. Поднялся, встал на пороге и оглядел прихожую: чужая вешалка, линолеум в ромбик, мои чемоданы у стены.
В руке у него была синяя спортивная сумка. Одна.
– Это чьё? – спросил он.
– Наше. Я сняла. Договор до сентября, первый месяц и залог оплачены. Из моей половины.
– Вот, значит, куда. – Он прошёл в комнату, не разуваясь. – Девяносто девять тысяч в чужие обои.
– В свой дом, – сказала я. – Пока такой.
– Олесь, ты в своём уме? Нас зовут в трёшку. Бесплатно. Мама стол вынесла, зайцев этих купила, три рулона. А ты отдаёшь такие деньги чужой тётке за конуру у гаражей. Это не дом, это блажь.
– Это единственное место, где мы можем жить вдвоём, а не при маме. Ни при твоей, ни при моей.
– А я не хочу так жить! – Он впервые повысил голос. – Я тебя просил? Я подписывался? Мне отсюда до работы час. Мне здесь ни сварить некому, ни постирать. Ты сама не умеешь, ты яичницу и ту у мамы заказываешь.
– Научусь, – сказала я.
– Когда? С животом?
Он прошёлся по комнате, потрогал батарею, точно как моя мама, и остановился напротив меня.
– Значит, слушай. Я буду приезжать по субботам, как раньше. Сюда так сюда, мне без разницы. За квартиру платить не стану, я её не выбирал. Родишь – вернёшься к своей маме, а я останусь у своей. Ребёнка вырастим и порознь, мамы помогут. Вопрос закрыт.
– Моя мама меня с коляской не возьмёт. Она так и сказала.
– Возьмёт, куда денется. Поворчит и возьмёт. Они всегда берут.
Он расстегнул сумку. Сверху лежала футболка, под ней бритва и зарядка. Глеб достал зубную щётку в дорожном футляре, прошёл в ванную и поставил её в пустой стакан на раковине. Не вынимая.
Я стояла в дверях ванной и смотрела на этот футляр. Серый, пластмассовый, с трещиной на крышке. Он столько лет ездил из дома в дом и нигде не оставался.
Я вынула щётку из стакана, вернулась в комнату и положила её в сумку, поверх футболки. Застегнула молнию.
– Ты чего? – спросил Глеб.
Я подняла сумку, вынесла на лестничную площадку и поставила у перил. Потом сняла с крючка второй ключ и опустила себе в карман.
– Гостей я больше не принимаю, – сказала я.
– Олесь, кончай цирк.
– Мы шесть лет женаты, Глеб. А семьи у нас так и не было. Были выходные. Ты приезжал ко мне в гости, я к тебе в гости, а жили мы каждый со своей мамой. Мне это нравилось, я не отпираюсь. Но ребёнок к отцу в гости ходить не будет.
– Ты меня выгоняешь? Беременная? Из-за щётки?
– Я тебя зову. Насовсем. Привезёшь всё, что у тебя лежит в маминой квартире, – открою и отдам ключ. А с сумкой на два дня больше не приезжай.
– Или что?
– Или дверь будет закрыта.
Он стоял в чужой прихожей в ботинках и смотрел на меня так, будто я заговорила на другом языке.
– Ты одна, в съёмной конуре, без денег, – сказал он наконец. – Через полгода у тебя декрет. Сама прибежишь. Ещё к маме моей попросишься.
– Может быть.
– И твоя мать мне спасибо скажет, что я не дал тебе последнее спустить. Я ей сейчас позвоню.
– Позвони, – сказала я.
Глеб вышел на площадку, подхватил сумку и пошёл вниз пешком, не дожидаясь лифта. Двумя этажами ниже остановился и крикнул вверх:
– Я тебе не гость, между прочим! Я муж!
Я закрыла дверь и повернула замок на два оборота.
В квартире стало слышно, как на кухне капает кран. Я села на пол в прихожей, спиной к двери, потому что до дивана ноги не дошли. Руки тряслись так, что ключ в кармане звенел о мелочь. Это был первый дом, в котором я сама решала, кому открывать.
Прошёл месяц. Глеб приезжал дважды, оба раза в субботу. Звонил в домофон, я спрашивала: «С вещами?» Он отвечал: «Олесь, ну хватит», и я вешала трубку. Первого числа от него пришёл перевод с подписью «на витамины».
Живёт он по прежнему адресу. Римма Аркадьевна прислала мне фотографию: обои с зайцами поклеены, в углу стоит кроватка. Ни слова, только снимок. Я не ответила. Про деньги за кухню никто так и не заговорил.
Мама приходит по средам с контейнерами и каждый раз повторяет, что жена живёт там, где муж. Потом показывает, как включается машинка. По субботам она теперь дома.
Рожать мне в июне. Кто приедет забирать нас из роддома и по какому адресу повезёт, я не знаю. Может, надо было ехать в трёшку к зайцам и молчать.
В стакане на раковине стоит одна щётка, без футляра. Второй ключ висит на крючке у двери.
Если зацепил рассказ, ваша подписка на канал поможет в продвижении. Заранее спасибо.
Дом общий. Мы тоже имеем на него право, — заявила родня