Эдик выключил у телевизора звук. Поставил передо мной на клеёнку красную коробочку, между хлебницей и моими очками.
– Ну что, Инна. Третий год живём. Пора расписаться, по уму, – сказал он.
Я вытерла руки полотенцем и открыла. Внутри лежало кольцо: жёлтое, блестящее, с прозрачным камнем. Первый раз в жизни мне что-то дарили в коробочке.
– Красивое, – сказала я.
– Надевай, чего смотреть, – сказал жених. Минуту назад он был просто Эдик.
Я надела очки. Левая дужка у них болталась с зимы, и голову приходилось держать набок, чтобы не съезжали. Кольцо оказалось велико. Ободок снизу был разрезан, концы заходили один за другой.
– Оно раздвижное, – сказал Эдик. – С размером поди угадай, а это на любой палец. Подожмёшь, и готово.
– Это золото? – спросила я.
– Золото. В ювелирном на Советской брал. – Он кивнул на мои очки. – Ты бы их скотчем примотала, что ли. Смотреть больно.
Я поджала ободок, кольцо село, и камень поймал свет от вытяжки. Я повернула руку так и этак и засмеялась, сама не знаю чему.
– Я всё прикинул, – сказал Эдик. – Квартира есть, ты хозяйственная, мама к тебе привыкла. Чего тянуть?
– А ты привык?
– Ну а я о чём говорю.
– Тогда давай распишемся, – сказала я.
Он кивнул, будто закрыл вопрос на планёрке, и взял телефон: листать календарь.
– Значит, так. Заявление подаём на этой неделе. Через месяц распишемся, во вторник.
– Почему во вторник?
– По будням без торжественной. Зашли в кабинет, расписались, вышли. А в субботу у меня открытие сезона, я полгода ждал.
– Я во вторник работаю, Эдик.
– Отпросишься на час. Не в космос летим.
– А гости?
– Гостей я распишу. Смету набросаю к четвергу, сядем и посмотрим.
Он загибал пальцы: заявление, вторник, смета. Я смотрела на камень и прикидывала, сколько метров уйдёт на юбку, если шить в пол.
– Мне платье надо успеть, – сказала я. – Месяц на платье – это впритык.
– Какое платье, Инн? Платье не шей: раз надеть. Иди в синем, оно приличное.
Раз надеть. Я сняла очки и положила их на красную крышку.
– Платье будет, – сказала я. – Я двадцать два года чужим невестам подолы подгибаю. Себе сошью.
– Шей, – сказал Эдик и включил звук. – Только ткань из своих.
Я достала из рабочей сумки сантиметр и обмерила себя тут же, на кухне: грудь, талия, бёдра. Эдик смотрел в экран.
Через десять минут он набрал мать и положил телефон на стол, на громкую связь.
– Мам, всё. Согласна.
– Ну и слава богу, – сказала Таисия Павловна. – Ты то взял, про какое говорили?
– То, мам.
Я решила, что это они про камень: Таисия Павловна любит, чтобы блестело.
– Вот и правильно. Распишетесь во вторник, как хотели? И не надо в субботу, в субботу там толпа.
Про вторник, выходит, она знала раньше меня. Я подвинула к себе сахарницу и стала ровнять в ней ложку.
– Инночка, поздравляю тебя, – сказала она. – Ты что молчишь? Рада?
– Рада, Таисия Павловна, – сказала я. И не соврала.
– В субботу приезжайте, отметим по-семейному, Лида с Витей будут. Ты мясо с пятницы замаринуй, килограмма три. Шею бери, не лопатку. И окна мне на веранде домоешь, с прошлого раза два осталось.
– Я в субботу до двух работаю, – сказала я.
– После двух и приедешь. Эдюша подождёт.
– Не подожду, мам, – сказал Эдик. – Я с утра поеду, мне лодку смотреть. Она на электричке доберётся.
Я посмотрела на него, а он показал мне большой палец: видишь, как всё складно.
– На электричке так на электричке, – сказала будущая свекровь. – Сумку на колёсах возьми, Инночка. Мясо тяжёлое.
Я записала на обороте квитанции: шея, три кило, лук, уксус. Потом пошла мыть посуду и кольцо снимать не стала, потому что не хотелось.
– Ты с ним аккуратно, – сказал Эдик из комнаты. – Вещь на всю жизнь.
К четвергу палец под кольцом позеленел.
В четверг у нас в ателье была последняя примерка: девочка лет двадцати трёх забирала платье к субботе. Она стояла на подиуме перед зеркалом, а я ползала внизу с булавками и ровняла подол.
– Ой, – сказала невеста сверху. – У вас тоже раздвижное!
Я подняла голову и увидела, что она смотрит на мою руку.
– Мы такие подружкам на девичник брали, на маркетплейсе, – сказала она. – По двести пятьдесят рублей, там их целая страница. Только у вас камень крупнее.
Зоя за стойкой приёмки перестала стучать по калькулятору.
– Это помолвочное, – сказала я.
– Ой. – Невеста покраснела до самых ключиц. – Извините. Я, наверное, перепутала.
Я воткнула последнюю булавку и встала с колен. Палец я с утра заклеила пластырем телесного цвета, но пластырь съехал, и зелёное из-под него было видно.
Когда за невестой закрылась дверь, Зоя вышла из-за стойки, взяла меня за запястье и подвела к лампе с лупой, под которой мы распарываем потайные швы.
– За двести пятьдесят? – сказала она. – Я колготки дороже беру.
– Она перепутала, Зой. Он в ювелирном брал, на Советской.
– На Советской ювелирный третий год закрыт. Там разливное пиво.
Я молчала, а Зоя повернула мою ладонь ребром к свету.
– Пробы нет. Палец красит. Камень на клею, вон капля сбоку торчит. Это латунь, Инка.
– Может, его самого обманули.
– Кто? Пиво разливное?
Она отпустила мою руку и показала свою. На безымянном у неё сидело тёмное широкое кольцо без камня, которое я сто раз видела и про которое ни разу не спросила.
– Мой мне в восемьдесят шестом вот это принёс, – сказала Зоя. – Сам на заводе выточил. И так и сказал: медное, Зоя, на золотое пока нету. Палец у меня от него в жару тоже зелёный. Только я знаю отчего. А твой сказал: золото. Чуешь разницу?
– Чую.
– Не чуешь. Мой был бедный и не врал. А твой не бедный. Он тебя за дуру держит, которая не заметит. А заметит – проглотит.
– Он не жадный, Зой. Он просто считать любит.
– Вот он тебя и посчитал.
Она ушла за стойку и уже оттуда, не глядя, добавила:
– Снеси в «Пассаж». Там на втором этаже, у эскалатора, мастер сидит, часы чинит и золото. Я ему мамин будильник носила. Мне не веришь – пусть он скажет.
– Схожу, – сказала я.
В тот день я никуда не пошла. Вечером Эдик принёс смету.
Смета была на листке в клетку, в два столбика. Он разгладил её ладонью возле моей тарелки и постучал по бумаге ручкой.
– Смотри. Я всё по уму расписал, чтобы потом без обид.
– Читай, – сказала я. – Я без очков.
– Отмечаем в воскресенье после росписи, у мамы на даче. Четырнадцать человек: мама, Лида с Витей, Толик с Ниной, тётя Шура, крёстный с семьёй.
– А с моей стороны?
– Мать твоя. Приедет на электричке и на шестичасовой уедет, ночевать там негде.
– Я Зою хочу позвать.
– Зою не надо. Она язва, маме с ней тяжело.
– А готовит кто? – спросила я.
– Ты, кто же. С пятницы. Мама скажет, что. Ресторан не берём: чужих людей кормить.
Он поставил галочку и поехал ручкой ниже.
– В сентябре едем на Ахтубу, на базу, с Толиком и Ниной. Считай, свадебное путешествие. Лес, тишина. Мы на воду, вы с Ниной на хозяйстве. Рыбу почистишь – закоптим.
– Дальше.
– Дальше живём как жили. Твоя зарплата на стол и на коммуналку, моя на вклад. Через год беру мотор.
– Вклад на чьё имя?
– На моё, на чьё же. Одна уже ушла от меня с золотом и с половиной гаража. Второй раз я умный.
Ещё одна галочка.
– И мама зиму у нас поживёт, – сказал Эдик. – На даче ей топить тяжело, а ты всё равно вечерами дома, шьёшь.
– Это тоже в смете?
– Это в примечаниях. – Он перевернул листок. – Теперь по деньгам. Со свадьбой сильно не размахнёмся: я в этом месяце на эхолот потратился. Шестьдесят две тысячи. Зато дно как на ладони, каждую корягу видно.
Я посмотрела на свою руку: кольцо за три дня потускнело, и камень сидел криво.
– Тратиться нам, в общем, и не на что, – сказал он. – Холодильник есть, стиралка есть.
– Стиралку я покупала.
– Ну покупала. Стоит-то у меня.
– Эдик, ювелирный на Советской закрыт. Там пиво наливают.
Он даже ручку не опустил.
– Значит, на Ленина брал. Какая разница где? Золото есть золото.
Я взяла у него ручку, перевернула листок обратно и дописала в левый столбик, под крёстным, две строчки: «Мама, с ночёвкой. Зоя».
– Или они в списке, или меня за этим столом нет, – сказала я.
Эдик посмотрел на листок, потом на меня.
– Ты чего начинаешь? Нормально же сидели.
– Я не начинаю. Я дописываю.
– Зою посажу с краю, – сказал он. – А мать твоя ляжет на веранде, там раскладушка.
Смету он сложил вчетверо и убрал в нагрудный карман. Мясо я замариновала в пятницу, как было велено.
В субботу я сошла с трёхчасовой электрички в Сосновке. Сумка на колёсах прыгала по щебёнке, внутри ехала шея в маринаде.
Таисия Павловна встретила у калитки и первым делом подала мне фартук.
– Наконец-то. Окна сперва, пока за стол не сели. Мясо я сама насажу, а жарить потом встанешь.
– Здравствуйте, Таисия Павловна, – сказала я.
– Здравствуй, здравствуй. Ведро под крыльцом, газеты на подоконнике.
Эдик у сарая показывал Вите, Лидиному мужу, эхолот. Протёр экран особой тряпочкой, уложил прибор в поролон и защёлкнул коробку на оба замка. Мне он помахал издалека.
Я домыла два окна на веранде, потом встала к мангалу. К пяти сели за стол: Таисия Павловна во главе, по правую руку сын, напротив её племянница Лида с Витей. Я носила из кухни тарелки.
– Ну покажи кольцо-то, невеста, – сказала Лида.
Я протянула руку через стол, Лида подержала мои пальцы и отпустила.
– Ничего. Блестит.
– Эдюша у меня хозяйственный, – сказала Таисия Павловна и подложила Вите салата. – Я ему сперва говорю: бабушкино возьми, с рубином, вон оно в шкатулке лежит. А потом подумала: нет. До росписи не давай. И после годик погоди. Одна уже с нашим золотом ушла.
– Мам, – сказал Эдик.
– А что «мам»? Я правду говорю. Купи, говорю, какое попроще, в интернете их полно. А там поглядим, как себя покажет.
– Испытательный срок, – сказал Витя и засмеялся. – Как у нас на складе.
– И правильно, тёть Тась, – сказала Лида. – Сейчас такие невесты пошли.
Я стояла у стола с миской огурцов, в чужом фартуке. Значит, золотое кольцо в этой семье было. Лежало в шкатулке, за стенкой. А мне купили другое, на пробу, и решили это вдвоём, мать с сыном, ещё до того понедельника. Что ещё они успели решить без меня?
– Инн, не стой, – сказал Эдик. – Шампуры неси, остынет.
Я поставила миску. Развязала фартук, сняла через голову и повесила на спинку его стула.
– Шампуры сам, – сказала я. – Я сегодня гостья. Помолвка всё-таки моя.
Села рядом с Лидой и налила себе компоту.
– Ишь, – сказала Таисия Павловна. – Гостья.
Витя перестал смеяться. Эдик посидел, глядя в тарелку, потом встал и пошёл к мангалу.
Обратно ехали вдвоём, на его машине, и до самой трассы он молчал.
– Ты меня перед матерью выставила, – сказал он, когда выехали на асфальт.
– А она меня перед Лидой.
– Она пожилой человек. Ляпнула и ляпнула.
– Рубин в шкатулке есть? – спросила я.
– Есть. И никуда не денется. Покажешь себя – получишь, я что, против?
– А это? – Я подняла руку.
– А это тоже золото. Лёгкое просто. Сколько можно про кольцо, Инна?
Я отвернулась к окну. Мимо шли дачи, и в каждой третьей кто-нибудь мыл окна.
В воскресенье я поехала к маме на Строителей. Она открыла дверь в новой блузке, бирюзовой, с блёстками по вороту.
– На свадьбу взяла, – сказала мама вместо «здравствуй». – Вале уже показала. В груди тянет, пуговицу переставь.
Я достала из серванта жестяную коробку из-под печенья. Нитки, иголки и пуговицы мама копит в ней с семидесятых годов, по цветам, в спичечных коробках.
– Мам, кольцо не золотое.
– Какое кольцо?
– Моё. Латунь со стеклом. А золотое у них лежит в шкатулке, бабушкино. Его мать вчера при гостях сказала: дадут, когда себя покажу.
– Ну и покажешь. Трудно тебе?
– Мам.
– Что «мам»? Не пьёт, не бьёт, квартира своя. Чего тебе ещё в сорок шесть лет, принца? В твои годы, Инна, не выбирают. В твои годы берут, что дают, и спасибо говорят.
– Он мне соврал. Три раза подряд.
– Отец твой мне тридцать четыре года врал, что на рыбалке. Я с ним жизнь прожила, он мне за всё время подарил одни тапки. И ничего.
– Вот именно, мам. Ничего.
Она поджала губы и стала расстёгивать блузку, а я полезла в коробку за катушкой под цвет. На дне, под спичечными коробками, лежала английская булавка, и на ней висело кольцо: тонкое, серебряное, почерневшее.
– Это что? – спросила я.
– Паяльщика твоего. Ты ж велела вернуть, а он не взял. Сказал: пусть у вас лежит. Девять лет лежит.
Паяльщиком мама звала Илью. Он был ювелир, чинил чужие цепочки в подвале на Кирова. Это кольцо он сделал сам, принёс в кулаке, без всякой коробочки, и позвал меня замуж. Я подумала неделю и отказала.
– Почему не выбросила?
– Серебро всё-таки. – Мама забрала у меня коробку и закрыла крышку. – И правильно ты за него не пошла. Несерьёзно это: комната в коммуналке да паяльник.
– Ты мне тогда так и сказала. Этими самыми словами.
– И сейчас скажу. А с Эдуардом с бухты-барахты не руби. Сядь и скажи ему словами, чего хочешь. Мужики сами не догадываются. Я блузку купила, Инна, я Вале сказала.
– Поговорю, – сказала я.
Я ехала к ней спросить, пустит ли она меня пожить. Так и не спросила. Перешила пуговицу на сантиметр левее и вернулась к жениху.
В понедельник камень остался в раковине. Я мыла в ателье чашки после утреннего чая, глянула на руку, а в оправе пусто: четыре лапки и жёлтая капля клея.
Стекляшка нашлась на сеточке слива, я выудила её ногтями и положила на край мойки.
– Ну вот тебе и на всю жизнь, – сказала Зоя у меня за спиной. – Неделя.
– Зой, не надо.
– Надо. Неси сегодня в «Пассаж», после смены. – Она завернула камень в лоскут подкладки и сунула мне в карман халата. – И слушай меня. У моей Ленки комната на Чапаева стоит пустая, жильцы съехали. Бери ключи и переезжай. Костя, зять, перевезёт, у него «газель». Деньги потом, как на ноги встанешь.
– Куда переезжай? Я замуж выхожу.
– Ты в прислуги выходишь. С испытательным сроком, сама утром рассказала. К матери только не ходи: заклюёт, я твою мать знаю.
– Я маме обещала с ним поговорить.
– Поговори. Только сперва сходи к мастеру. Чтоб знала, с чем говоришь.
Ключи от Ленкиной комнаты она положила на мою машинку, рядом с ножницами. Я до них не дотронулась.
Мастерская в «Пассаже» оказалась стеклянной будкой у эскалатора: «Ремонт часов и ювелирных изделий». Мастер сидел, согнувшись над чьим-то браслетом, на лбу у него была лупа на обруче.
– Мне камень посадить, – сказала я и положила на суконку кольцо и лоскут с камнем.
Он поднял голову и сдвинул лупу выше.
– Инна, – сказал он. Не спросил, а сказал.
Это был Илья. Виски у него стали седые, а в остальном он переменился меньше, чем я.
– Ты давно тут? – спросила я.
– Три года. Подвал на Кирова расселили.
Он взял кольцо, повернул под лампой, тронул пинцетом лапки. Я смотрела на его руки: пальцы на концах тёмные, обожжённые, как раньше.
– Помолвочное?
– Да.
– Посажу, это пять минут, – сказал Илья. – Тебе сказать, что это, или ты знаешь?
– Скажи.
– Латунь. Позолоты тут на месяц. Камень стеклянный, сидел на клею. Я возьму клей покрепче, но палец оно красить будет всё равно.
– Мне сказали, золото.
– Кто покупал, тот знал. Такое по ошибке не берут.
Кто покупал, он не спросил. Капнул клеем, вдавил камень и отложил кольцо сохнуть под лампу. Потом протянул ладонь.
– Очки дай.
– Зачем?
– Дужка болтается. Ты голову к плечу клонишь, чтобы не съезжали.
Я сняла очки. Он достал часовую отвёртку, дважды повернул винт и вернул их мне. Десять секунд. Эдик смотрел на эту дужку с зимы.
– Сколько с меня? – спросила я.
– Нисколько.
– Илья.
– Клей казённый, винт твой. Не за что брать.
Когда-то, в его комнате в коммуналке, я сказала ему: это несерьёзно, Илья. Мамиными словами, слово в слово. Он и тогда не спорил.
– Полоса на пальце сойдёт за неделю, если не носить, – сказал он и подвинул ко мне кольцо по суконке. – Ты всё там же, в ателье на Гагарина?
– Там же.
Он кивнул и опустил лупу. Кольцо я надела обратно: вечером мне предстоял разговор, и прийти на него я хотела невестой. На эскалаторе поймала себя на том, что держу голову прямо.
Вечером я дождалась, пока Эдик доест, и села напротив.
– Мне надо сказать, чего я хочу, – сказала я. – Словами. Выслушай до конца.
– Говори. Только без концерта.
– Расписываемся в субботу, а не во вторник. Я не хочу отпрашиваться на час с собственной свадьбы.
– В субботу открытие сезона. Я тебе объяснял.
– Отмечаем в кафе. Пусть в маленьком, но чтобы я сидела за столом, а не подавала на него.
– Кафе – это деньги чужим людям в карман. Мимо.
– Моя мама ночует в доме, а не на веранде.
– Дом мамин. Ей решать, кто где спит.
– И половину зарплаты я с этого месяца откладываю себе.
– На что? На чёрный день от меня?
Он отодвинул тарелку и первый раз за вечер посмотрел мне в лицо.
– Инна, тебе сорок шесть лет. Я тебя взял из съёмной однушки в нормальную квартиру. Ты замуж идёшь, а не условия ставишь. Не нравится – ищи, кто в твои годы возьмёт лучше.
– Ты не услышал ни одного слова.
– Я всё услышал. Четыре пункта, и все четыре за мой счёт.
Я встала и пошла к мойке, потому что сидеть напротив больше не могла. Открыла воду, взяла его тарелку.
– И ещё одно, – сказала я, не оборачиваясь. – Кольцо. Это золото?
– Золото. Сколько можно?
Я намылила губку, а он подошёл поставить чашку и глянул на мою руку.
– И сними кольцо, когда посуду моешь, – сказал Эдик. – Оно от воды темнеет.
Золото у него темнело от воды. Он сказал это так же, как про скотч для очков: между делом, сам не заметив.
Я закрыла кран. Сняла кольцо и положила на блюдце возле мойки.
– В субботу я к твоей маме не еду, – сказала я. – Ни окна, ни грядки, ни мясо.
– Куда ты денешься, – сказал он уже из комнаты. – Остынешь.
Телевизор заговорил про погоду. Я вытерла руки и написала Зое: «Дай номер зятя. Который с газелью».
В пятницу к десяти приехал Костя, Зоин зять, с напарником. Эдик с семи был на смене.
Собирать мне оказалось немного: две сумки, швейная машинка в чемоданчике и коробка с лекалами. Из крупного в этой квартире моей была одна вещь, и стояла она в ванной.
– Болты транспортировочные сохранились? – спросил Костя. – Без них барабан побьём.
– В пакете, под раковиной, – сказала я. – Там же чек и гарантийный талон.
Он перекрыл кран на подводке и стал откручивать шланги. Напарник понёс вниз сумки.
В замке повернулся ключ. Эдик вошёл в куртке поверх спецовки, запыхавшийся.
– Мне Петрович со второго этажа звонит: у тебя вещи выносят, – сказал он с порога.
Первым делом он шагнул не ко мне, а к полке в прихожей. Снял коробку с эхолотом, отщёлкнул оба замка, заглянул под поролон. Закрыл.
– Твоего я не беру, – сказала я.
– А это тогда что? – Он увидел Костю в дверях ванной. – Это куда? Поставили на место.
Костя посмотрел на меня.
– Чек на моё имя, – сказала я. – Несите, Костя.
– Чек у неё! – сказал Эдик. – Ты два года тут жила на всём готовом. Считай, машинка за постой.
– На всём готовом жил ты. Мои деньги шли на стол, а твои на вклад. Ты сам в четверг зачитывал.
– Из-за чего это всё? – спросил он. – Из-за кольца?
– Кольцо на блюдце, у мойки. Забери.
– Оставь себе. Дарёное.
– Я в понедельник была у мастера, – сказала я. – Латунь и стекло на клею. Пробы нет.
Он даже не моргнул.
– У какого ещё мастера?
– В «Пассаже», у эскалатора. Он когда-то звал меня замуж. Кольцо у него было серебряное, и он так и сказал: серебряное.
– А, вон оно что, – сказал Эдик. – Бывший подвернулся. Быстро ты.
– Ты мне три раза сказал «золото». В понедельник вечером я спросила в четвёртый. Нарочно.
– Проверяла, значит.
– Ты же меня проверяешь, – сказала я. – С испытательным сроком.
– Мать ляпнула, а ты уши развесила. – Он постучал пальцем по косяку. – Ты за меня шла или за пробу?
– За тебя, – сказала я. – Потому и ухожу.
Костя с напарником подняли машину.
– Мужчина, отойдите от двери, – сказал Костя. – Шестьдесят кило на руках.
Эдик отошёл, и машина проплыла мимо него в прихожую и дальше, на лестницу.
– Ну и катись к матери на раскладушку, – сказал он мне. – Ключи в почтовый ящик бросишь. У меня смена.
Дверь он закрыл сам, плотно, как закрывают за чужими.
Я осталась в квартире одна. В ванной на плитке белел чистый квадрат, по краям лежали два года пыли и колпачок от порошка. Я принесла с кухни блюдце с кольцом и поставила на пол, в самую середину. Потом долго мыла руки. Зелёная полоса на пальце не оттиралась, и первый раз за эти дни мне было всё равно, кто её увидит.
Ключи звякнули на дне почтового ящика. Костя ждал у «газели».
– Тёща сказала, на Чапаева везём, к Ленке, – сказал он. – Ключи у вас?
– Нет. На Строителей, Костя. К маме.
– Там же хрущёвка. Вторую стиралку она не поставит.
– Знаю.
Мама открыла на третий звонок и увидела сначала машину, потом меня.
– Это что?
– Стиральная машина, мам, – сказала я.
– У меня своя есть.
– Пусть в коридоре постоит.
– А Эдуард где? – спросила мама.
– Нет Эдуарда.
Костя с напарником втиснули машину между вешалкой и зеркалом, боком, иначе не открывалась дверь в ванную. Мама дождалась, пока они уйдут.
– Сорок шесть лет, – сказала она. – С баулами, со стиралкой, к матери. Что я Вале скажу? Я блузку купила.
– Скажи, что свадьбы не будет.
– Из-за колечка. Не пьёт, не бьёт, квартира своя. Я терпела, и ты бы потерпела. Стерпится – слюбится.
– Ты тридцать четыре года терпела, мам. Слюбилось?
Мама не ответила. Взяла с тумбочки телефон.
– Я ему сама позвоню. Скажу, ты сгоряча. Он отходчивый.
– Позвонишь – я сегодня же уеду на Чапаева, – сказала я. – Мне там комнату дают.
Она положила телефон экраном вниз, ушла к себе и закрыла дверь.
Раскладушку я нашла на балконе и поставила в большой комнате, у серванта. Комната на Чапаева была лучше: там никто не поджимал бы губы и не считал мои годы. Я не поехала туда не из-за денег. Я не хотела, чтобы за стенкой было тихо.
За стенкой мама двигала стул и молчала. Молчала она девять дней.
На десятый день в ателье пришёл Илья и положил на стойку приёмки пакет.
– Брюки подшить, – сказал он Зое. – Три пары. Мне к Инне.
Зоя посмотрела на него поверх очков, потом на меня и ушла в подсобку, хотя делать ей там было нечего.
Я поставила его на подиум, где у нас стоят невесты, и присела с булавками к штанине.
– Полоса сошла, – сказал Илья сверху.
– Сошла.
– И кольца нет.
– Оставила там, где дали.
Он молчал, пока я закалывала вторую штанину.
– Я в мастерской не стал спрашивать: ты была с кольцом, – сказал он. – Теперь спрошу. Девять лет назад ты сказала «несерьёзно», и я отступил. Не спорил. Зря. Я хочу попробовать ещё раз, Инна. Всерьёз.
– Я живу у мамы на раскладушке. В коридоре у меня стоит стиральная машина. Мама со мной почти не разговаривает.
– Раскладушку вашу я один раз уже чинил. У неё пружины с левого края слетают.
– Илья, я больше ничего не хочу заслуживать, – сказала я. – Ни кольцо, ни место за столом.
– У меня и заслуживать нечего. Однокомнатная на Заречной да будка у эскалатора. Всё на виду.
Я воткнула последнюю булавку, а он всё смотрел на меня сверху и ждал.
– Скажешь «нет» – заберу брюки неподшитыми, – сказал он.
– Приходи в четверг, – сказала я. – Одна пара будет готова.
К августу Илья починил у мамы раскладушку, шпингалет в ванной и замок на входной двери. Мама звала его «этот» и чаю не предлагала.
– Денег не дам, – говорила она каждый раз.
– Я и не прошу, Раиса Андреевна, – отвечал он и шёл за табуреткой.
Эдик за лето написал один раз: «Машинку верни по-хорошему». Я не ответила. В августе Зоя видела его на рынке. Он шёл с женщиной в белой панаме, впереди Таисия Павловна выбирала крышки для банок, а сумки за ней несла эта женщина. На пальце у новой, сказала Зоя, блестело раздвижное.
В последнюю субботу августа Илья стоял на табуретке и прикручивал петлю на дверце серванта, которая скрипела с моего детства. Я держала на ладони шурупы.
– Инна, – сказал он, не оборачиваясь. – Выходи за меня.
Шурупы у меня в горсти звякнули.
– Кольца у меня нет, – сказал он. – То ты вернула, я не взял, и где оно теперь, не знаю.
– Квартира-то у него хоть своя? – спросила мама из кухни.
– Однокомнатная, Раиса Андреевна, – сказал Илья. – На Заречной. Тесная.
– Опять в чужие стены, – сказала мама.
Я поняла, что за всё лето он ничего мне не подарил. Просто рядом с ним переставало скрипеть, заедать и съезжать набок.
Я открыла сервант, и дверца пошла без звука. Достала жестяную коробку, подняла спичечные коробки и вынула булавку с кольцом.
– Мама сохранила, – сказала я.
– Серебро всё-таки, – сказала мама и загремела кастрюлей.
Илья слез с табуретки и повернул кольцо к окну.
– Почернело, – сказал он. – Это я за минуту.
Расписаться решили в сентябре, в субботу. Мама сказала, что в ту субботу она у Вали на даче. Стиральная машина так и стоит в мамином коридоре под покрывалом: куда её везти, мы с Ильёй ещё не договорились.
Может, я и поторопилась, второй раз за одно лето.
Кольцо я ношу с августа. Палец под ним чистый.
Если зацепил рассказ, ваша подписка на канал поможет в продвижении. Заранее спасибо.
— А ты свекрови снова ДЕНЬГИ переводил?! — взвыла Виктория. — Мы аренду за нашу ЛЮБОВЬ платим что ли?!