— Галя, вот это что? — Виталий развернул к ней телефон. — «Перчатки — тысяча четыреста девяносто». Какие перчатки за полторы тысячи? В августе?
— Яхтенные, — Галина даже не обернулась от сковородки. — Без пальцев.
— Без пальцев. За полторы тысячи. То есть пальцев тебе не досталось, а заплатила ты как за целые.
— Виталь, там кожа на ладонях. Чтобы шкоты не жгли руки.
— Шкоты, — повторил он и что-то набрал на экране. — Пишу: «перчатки — баловство». Для порядка.
Заметка в его телефоне называлась просто: «Галя. Август». Были ещё «Галя. Июль», «Галя. Июнь», и так три года подряд, с тех пор как Виталий, по его словам, «взялся за семейную дисциплину». Записывалось всё до рубля: «Проезд маршрутка — 46», «Кофе с Тамарой — 210», «Батарейки для весов — 120 (зачем весы?)». Вопросы в скобках он ставил сам и потом зачитывал за ужином.
Сначала Галину это смешило. Потом раздражало. Потом она привыкла. Своих трат Виталий не записывал.
— Мои траты — это траты на семью, — объяснил он однажды. — А твои — на тебя.
— А бензин до дачи?
— Бензин — это логистика.
Галина тогда засмеялась, а он два дня с ней не разговаривал.
— Ладно, — Виталий отложил телефон, сложил руки на столе и посмотрел на неё так, как, наверное, смотрел на заводе на нарушителя техники безопасности. — Теперь серьёзно. Маме двадцать четвёртого восемьдесят.
— Я помню. Я ей уже платок заказала, павлопосадский…
— Подожди с платком. Отмечаем в воскресенье на даче. Восемнадцать человек. Тётя Валя из Тутаева, двоюродные, мамины подружки из совета ветеранов. Я прикинул, тысяч сто двадцать выйдет. Мясо, рыба, торт на заказ, шатёр в аренду. Снимешь со своего вклада.
Галина выключила плиту и медленно повернулась.
— С моего?
— Ну а с чьего? Ты же там на свою яхту копишь. Галя, тебе пятьдесят два года. Какая яхта? Курам на смех. А тут мать. Восемьдесят лет. Один раз в жизни.
На вкладе лежало сто шестьдесят тысяч, отложенных с трёх годовых премий. С весны Галина то и дело открывала сайт яхт-клуба на Рыбинском море. Там был курс для начинающих, неделя практики и строчка «возраст не ограничен». Её она перечитывала раз двадцать.
— Виталь, я твою маму уважаю. Давай пополам. И Лариса пусть поучаствует, мама ведь общая.
— Лариса не может. У Гены спина.
— А спина тут при чём?
— При всём, Галя! Он второй месяц на больничном! — Виталий поднялся. — И вообще, я маме уже сказал, что ты сама предложила. Не позорь меня перед роднёй.
— А сам ты сколько вложишь?
— У меня обязательства.
— Какие?
— Мужские, — отрезал он и ушёл в комнату.
Галина постояла у плиты, потом взяла его телефон, оставленный на столе, и посмотрела на заметку. «Перчатки — баловство». Положила телефон экраном вниз.
Отгул она взяла на пятницу. Виталий велел приезжать в субботу утром: «Лариса там сама всё подготовит, ты только мешаться будешь». Но Галина посчитала: восемнадцать человек, шатёр, посуда. Посуды на даче было на двенадцать, и то если считать кружку с отбитой ручкой. Без неё никто не разберётся, где что лежит.
До автовокзала она доехала на маршрутке за сорок шесть рублей. И мысленно записала: «Галя. Август. Проезд — 46. Автобус до посёлка — 180. Итого: забота о свекрови».
Калитка была распахнута настежь. На газоне, прямо на её флоксах, стоял Генин «Логан». Поперёк веранды висела растяжка с золотыми буквами «Мамочке — 80!». Буква «ч» отклеилась и болталась на ветру.
— О, Галя! — Лариса вышла на крыльцо в Галином фартуке. — А ты чего так рано? Виталик сказал, в субботу.
— Решила помочь.
— Ну и молодец. Тогда салаты на тебе. Картошку я уже купила, мешок на кухне.
Галина прошла в дом, в свою комнату, единственную с окном на Волгу. Она её восемь лет обустраивала: стеллаж с дедовыми лоциями, старое кресло, на стене латунный барометр из кинешемского дома. Дед, капитан речного буксира, каждое утро по нему решал, выходить или нет.
На её кровати лежали Ларисины халаты. На стеллаже вместо лоций стояли Генины таблетки и тонометр. Над креслом, где раньше висел барометр, торчал гвоздь, а вокруг на обоях осталось светлое пятно.
— Лара, а где барометр?
— Какой? А, круглый этот? — Лариса заглянула через плечо. — В коробке на веранде. Мы тут неделю живём, мне же надо было вещи разложить. А эта штука тикает по ночам, Гена не спит. Спина у него.
На веранде стояла коробка из-под Гениных кроссовок. На боку фломастером было написано: «Хлам?» Знак вопроса задел Галину больше всего. Значит, сомневались, но всё равно написали.
Рядом стояла раскладушка, застеленная Галиной же старой простынёй.
— Это тебе, — улыбнулась Лариса. — Ты же на воздухе любишь. И вставать тебе рано, салаты резать. Удобно ведь?
— Очень, — сказала Галина.
Она вынула барометр из коробки и протёрла стекло рукавом.
— Лар, а ключи у тебя откуда? — спросила она будто между делом.
— Так Виталик дал. И пульт от ворот. Сказал: чего вам у калитки торчать, это ж дача брата.
— Дача брата, — повторила Галина и кивнула.
К обеду она перемыла всю посуду, пересчитала стулья, вилки и бокалы.
— Лара, покажи рассадку. Мне надо понять, сколько тарелок под горячее ставить.
— Да пожалуйста. — Лариса с гордостью достала из папки распечатку. — Я на компьютере сделала, табличкой. Гена говорит, как на свадьбе.
Галина пробежала глазами список. Во главе стола мама. Справа Виталик. Слева Лариса и Гена. Дальше тётя Валя, двоюродные, Надежда Ивановна из совета ветеранов с мужем… Она прочитала список дважды и пересчитала пальцем.
— Восемнадцать.
— Восемнадцать, — подтвердила Лариса.
— А меня тут нет.
Лариса чуть порозовела. Видно было, что она ждала этого вопроса и надеялась, что его не зададут.
— Галь, ну ты не обижайся. Ты ж на подаче будешь, горячее носить, тарелки менять. Тебе и присесть некогда. И потом, юбилей мамин, родня своя, кровная… Тётя Валя вообще чужих не любит. Да Виталик сказал, ты сама за столом сидеть не любишь. Ты ж стеснительная.
— Виталик сказал, — кивнула Галина. — Хорошо. Давай тогда посчитаем, раз я на подаче.
Она достала свой блокнот, обычный, в клетку, с загнутым уголком. Лариса настороженно села напротив.
— Шея свиная на шашлык. На восемнадцать человек с запасом — девять килограммов по шестьсот пятьдесят. Пять тысяч восемьсот пятьдесят. Судак горячего копчения, шесть кило — двенадцать тысяч. Торт на заказ, четыре яруса, «как Виталик хотел» — двадцать две тысячи. Шатёр с доставкой — пятнадцать. Алкоголь, соки, овощи, фрукты, хлеб, уголь, аренда посуды — ещё шестьдесят одна пятьсот пятьдесят.
— Ой, ну ты как в бухгалтерии, — хмыкнула Лариса.
— Я в сметном отделе, Лара. Там строже. Итого сто шестнадцать тысяч четыреста. Округлим до ста двадцати, Виталий так и сказал. А платит кто?
— Как кто? Виталик. — Лариса удивилась так искренне, что Галина на секунду ей поверила. — Я ему пятьдесят тысяч ещё девятнадцатого перевела. Мама с пенсии тридцать отдала, в конвертике. Он сказал, остальное сам доложит. А ты, говорит, руками поможешь, раз денег у тебя нет.
Галина записала столбиком: «50 + 30 = 80. Остаток — 36».
— Интересно, — спокойно сказала она. — А мне Виталий сказал, что все сто двадцать мои. С вклада.
— Да ну, не может быть.
Галина молча открыла переписку и повернула телефон к Ларисе. Там было сообщение от среды: «Переведи мне в пятницу 120, я сам со всеми рассчитаюсь. И не забудь, что ты сама предложила».
Лариса прочитала. Потом ещё раз. Потом посмотрела на Галину так, будто та сама это сообщение и написала.
— Подожди. Так он и с меня… То есть и с тебя, и с меня, и с мамы?
— Получается, двести тысяч. — Галина подчеркнула цифру. — Двести тысяч на праздник за сто двадцать. Только меня в нём нет. Даже стула.
Лариса открыла рот и закрыла его. Галина впервые видела, чтобы она молчала дольше пяти секунд.
Виталий приехал в восьмом часу. Вышел из машины бодрый, в новой рубашке, открыл заднюю дверь и помог выйти матери. Зоя Павловна, маленькая, в светлом плаще, оглядела растяжку с отклеившейся «ч» и вздохнула:
— Ох, понаделали…
Тут Виталий заметил на крыльце Галину. Улыбка у него сразу пропала.
— А ты что тут делаешь? Я же сказал — в субботу!
— Отгул взяла.
— Кто тебе разрешил отгул?
— Начальник, Виталь. Он у меня на работе, а не дома.
Ответить Виталий не успел. К воротам, посигналив, подкатил белый фургон с надписью «Музыкальный мир. Доставка по области». Из кабины выпрыгнул молодой парень с планшетом.
— Котов Виталий Сергеевич? — бодро спросил он. — Добрый вечер! Адрес дачи вы указали, всё верно? Бас-гитара и комбоусилитель. Оплачено онлайн, только распишитесь.
Виталий замер. Лариса вышла из дома и встала рядом с Галиной. Гена выглянул из-за угла с шампуром в руке.
— Я… это… — сказал Виталий. — Можно я потом…
— Да какое потом, у меня ещё три адреса! — Парень уже выкатывал из фургона большую коробку. — Вы же на юбилее играть будете? Сами по телефону рассказывали, маме сюрприз. Здорово! Я своей тоже хочу на шестьдесят что-нибудь сыграть, да ни на чём не умею.
Зоя Павловна медленно повернулась к сыну.
— Мне? Сюрприз?
— Мам, это… да, сюрприз…
Лариса шагнула вперёд и взяла у парня планшет с накладной. Тот не сопротивлялся.
— Сто сорок семь тысяч девятьсот, — прочитала Лариса вслух. — Дата оплаты — двадцатое августа.
— Двадцатое, — тихо сказала Галина. — На следующий день после твоего перевода, Лара.
Парень переводил взгляд с одного лица на другое.
— Мне бы подпись, — неуверенно сказал он.
Виталий расписался не глядя. Парень сунул планшет под мышку, запрыгнул в кабину и уже из окна крикнул:
— Хорошего праздника!
Фургон уехал. Коробка с гитарой осталась посреди двора, как раз там, где в субботу должен был встать шатёр.
— Ты на мои деньги балалайку купил?! — закричала Лариса так, что с берёзы снялись вороны.
— Это бас! — закричал в ответ Виталий. — И не на твои! На общие!
— На какие общие? Я тебе пятьдесят тысяч перевела! На маму!
— А ты у мамы карту держишь! Кто тебе холодильник в прошлом году купил? Мамина пенсия! Я молчал!
— Лара, а правда, холодильник… — начал Гена из-за угла.
— Молчи, Гена! Иди со своей спиной!
— Я-то при чём?
— При всём! — хором ответили брат и сестра.
Зоя Павловна опустилась на скамейку у крыльца и сложила руки на сумочке. Никто этого не заметил. Галина принесла ей стакан воды. Свекровь кивнула, не поднимая глаз.
— Это всё она! — Виталий повернулся к Галине и ткнул в неё пальцем. — Зачем ты раньше приехала? Я тебе русским языком сказал — в субботу! Всё бы нормально было!
— Нормально — это как? — спросила Галина. — Я бы в пятницу перевела тебе сто двадцать тысяч, в субботу порезала салаты, в воскресенье носила горячее и стояла у шатра. А ты бы сыграл маме на гитаре, купленной на Ларисины деньги. Так?
— Не утрируй!
— Я не утрирую, Виталь. Я считаю. У меня профессия такая.
— Хватит! — Он хлопнул ладонью по крыше машины. — Это мой дом! Тут мои правила! Галя, иди на веранду, завтра поговорим. Лариса, успокойся, утром всё решим. Мама, пойдём, я тебя уложу…
И тут у калитки кто-то кашлянул.
За калиткой стояла Нина Аркадьевна, председатель садового товарищества, в спортивном костюме и со своей неизменной синей папкой. Тридцать лет она держала в порядке весь посёлок, и Галина её уважала.
— Ой, у вас праздник, извините, — сказала Нина Аркадьевна, глянув на растяжку. — Я на минутку, по трубе. Летний водопровод меняем, решение общего собрания, целевой взнос по восемь тысяч с участка. Галина Андреевна, вы собственница, распишитесь в ведомости. Можно переводом на счёт товарищества.
— Какая собственница? — Лариса даже кричать перестала. — Это дача Виталика.
Нина Аркадьевна посмотрела на неё поверх очков.
— Почему Виталика? У меня в реестре Королёва Галина Андреевна, участок сорок семь, с две тысячи девятого года. Виталий Сергеевич у нас в списках не значится. — Она полистала папку. — Он, правда, в прошлом году подходил, спрашивал, нельзя ли пропуск на шлагбаум на него переоформить. Я сказала: без заявления собственника нельзя.
Стало очень тихо. Слышно было, как на реке тарахтит моторка.
Галина расписалась в ведомости и тут же перевела деньги с телефона. Нина Аркадьевна кивнула, сказала: «С юбилеем вашу маму», взглянула на коробку посреди двора и ушла, ни о чём не спросив.
— Дом я купила в две тысячи девятом, — спокойно сказала Галина. — За четыре года до свадьбы. На деньги от продажи бабушкиного дома в Кинешме. Свет, налог, взносы, крыша после урагана — всё с моей карты. Я как-то спросила Тамару, она у меня юрист. Тамара сказала: «Добрачное имущество — личное. Общим его могут признать, только если в браке за счёт общих денег стоимость существенно увеличили. Ремонт крыши после урагана — это содержание, а не реконструкция».
— Это кофе с Тамарой за двести десять, что ли? — растерянно спросил Виталий.
— Оно самое. Самый выгодный кофе в моей жизни.
— Я тут забор красил! — Он махнул рукой в сторону забора.
Галина открыла блокнот и отлистала несколько страниц назад.
— Краска, две банки, тысяча восемьсот рублей. Двадцать первый год. Шланг, шестьсот сорок. Мангал, три двести, но мангал ты в прошлом году Гене увёз. — Она подняла глаза. — Я тоже записываю, Виталь. Для порядка.
Гена за углом тихо положил шампур на перила.
— Значит, это не Виталикова дача… — медленно сказала Лариса. — Он мне три года рассказывал, как он тут крышу перекрывал. Своими руками.
— Крышу перекрывала бригада из Тутаева. Шестьдесят восемь тысяч. Виталий в тот день был на рыбалке.
— Ну ты, Виталя, и… — Лариса не договорила. При матери подходящего слова не нашлось.
И тут заговорила Зоя Павловна. Тихо, глядя куда-то на Волгу.
— Отец ваш тоже записывал. В тетрадку в клеточку. Сорок лет. Я хлеба куплю, а он: «Сдачу покажи». Я детям ботинки куплю, а он пишет: «Зоя — ботинки — дорого». Я думала, сын другим вырастет. — Она помолчала. — А он такой же.
— Мам, ну при чём тут… — начал Виталий.
— При всём, — сказала Зоя Павловна.
Галина поднялась на крыльцо, прошла в свою комнату и вынесла Ларисины халаты, сложенные стопкой. Потом Генины таблетки и тонометр.
— Лара, это в машину. Лоции я сама на место поставлю.
Она взяла с веранды барометр, повесила его на гвоздь над креслом и поправила, чтобы висел ровно.
Вернувшись во двор, она протянула ладонь.
— Ключи, пожалуйста. И пульт.
Лариса отдала сразу, даже с облегчением. Виталий тянул: переминался, смотрел то на мать, то на сестру, то на коробку. Потом всё-таки положил ключи Галине в ладонь. Пульт отдавал медленнее.
— А юбилей? — спросил он. — Ты что, маме праздник сорвёшь?
— Не сорву. — Галина достала телефон. — Я днём звонила в «Волжанку» на набережной. В воскресенье у них свободен зал на двадцать человек. Банкетное меню на восемнадцать — сто двенадцать тысяч, предоплату ждут до завтрашнего обеда. Шашлык делают сами, Гене спину напрягать не придётся.
— А деньги?
— Восемьдесят у тебя уже есть, Ларисины и мамины. Тридцать два доложишь. — Она кивнула на коробку. — Гитару ты купил через интернет, Тамара говорит, такую можно вернуть в течение семи дней после доставки, если ею не пользовались и вид не испорчен. Так что не играйте на ней.
— А ты… — Виталий запнулся. — Ты придёшь?
— Я, Виталь, в списке не значусь. Сама проверила. Два раза.
— А мне где ночевать?
— У тебя квартира. Своя. Добрачная. — Галина почти улыбнулась. — Ты же любишь, когда порядок.
Собирались долго и шумно. Лариса шипела на Гену, Гена — на гитару, которая не влезала в багажник «Логана». В итоге коробку пристроили на заднее сиденье Виталиной машины. Виталий хотел посадить мать вперёд, но Лариса сказала: «Мама поедет со мной». Брат с сестрой посмотрели друг на друга так, что стало ясно: разговаривать они теперь будут долго и громко.
Зоя Павловна задержалась у калитки и взяла Галину за руку сухими лёгкими пальцами.
— Галя. А места тебе правда не было?
— Не было, Зоя Павловна.
Свекровь постояла, покачала головой и ничего не сказала. Только сжала руку крепче, чем можно было ожидать от восьмидесятилетней женщины.
Машины уехали. Галина закрыла ворота, пульт пискнул. Потом она долго сидела на крыльце с чаем и смотрела, как на Волге загораются огни бакенов.
Про юбилей она узнала через неделю от самой Зои Павловны. Та позвонила днём, неожиданно.
— Отметили, — сообщила свекровь без предисловий. — Ларка рядом со мной села и весь вечер поздравления принимала, будто это она юбилярша. Виталик тост собирался по бумажке читать, бумажку дома забыл, стал читать с телефона. А там у него заметка открылась, про тебя, августовская. Он и прочитал: «Перчатки — баловство».
Галина прыснула в кулак.
— Тётя Валя спрашивает: «Какие перчатки?» А он весь красный. Гитару, кстати, еле сдал: Гена в субботу коробку вскрыл и побренчал, хотел посмотреть, что за сто сорок семь тысяч. Магазин упирался, говорил, следы использования. Виталик пять дней с ними ругался. Вроде взяли.
— А Лариса?
— Ларка требует свои пятьдесят. Он отдал тридцать, говорит, остальное ушло на банкет. Она говорит, банкет мамин, при чём тут её деньги. Он ей опять про мою карту. Так и ругаются каждый вечер по телефону, по часу, мне через стенку слышно. — Зоя Павловна помолчала. — Я, Галя, от Ларки к себе обратно переезжаю. Сама буду карту держать. В восемьдесят лет пора.
Виталий тоже давал о себе знать. Сначала прислал сообщение: «Ты не учла бензин до дачи за двенадцать лет. Я посчитал: сто восемьдесят шесть тысяч». Галина ответила: «Запиши в заметки. Для порядка». Потом пришло: «Галя, давай поговорим как взрослые». Потом: «Ты пожалеешь».
Тамара выслушала всё за очередным кофе (двести десять рублей, никем не записанных) и сказала коротко:
— Общих детей нет. Согласится — разведут в ЗАГСе через месяц. Не согласится — через мирового судью, тот может дать до трёх месяцев на примирение. Дача твоя. Вклад нажит в браке, на него он может претендовать. Но и гитара его, если не сдал бы, тоже была бы общей. Так что пусть считает.
Галина не нервничала. Она перевезла вещи на дачу: дом утеплённый, до холодов жить можно, а до работы час на автобусе. В понедельник утром она села на крыльцо, открыла приложение банка и сайт яхт-клуба на Рыбинском море. Строчка «возраст не ограничен» была на месте.
Курс для начинающих стоил шестьдесят четыре тысячи, неделя практики в сентябре — ещё двадцать четыре. Она нажала «оплатить», и ей вдруг захотелось смеяться. Восемьдесят восемь тысяч, и никто не запишет их в заметку и не поставит вопрос в скобках.
На воде было ветрено и холодно, как бывает в сентябре на Рыбинском море. Инструктор Олег, обветренный и немногословный, раз пятнадцать за утро крикнул Галине: «Руль не дёргать!» И один раз сказал: «А вот сейчас хорошо». Это «хорошо» она потом весь вечер вспоминала.
Перчатки без пальцев за тысячу четыреста девяносто оказались тем, что нужно. Шкоты руки не жгли.
В четверг позвонила Зоя Павловна.
— Галя, это я. Ты где?
— На Рыбинском море, Зоя Павловна. Учусь.
— На паруснике?
— На маленьком. На швертботе.
В трубке помолчали.
— Галя, — сказала свекровь каким-то незнакомым, совсем девчоночьим голосом. — А возьми меня? На денёк. Я на берегу посижу. А может, и не на берегу. Восемьдесят лет у Волги живу, а под парусом ни разу не была. Отец их говорил — баловство.
Галина посмотрела на Олега, который как раз сворачивал парус, и спросила его взглядом. Он пожал плечами:
— Жилет найдём.
— Приезжайте в субботу, Зоя Павловна. Я встречу.
В субботу Зоя Павловна приехала рейсовым автобусом, в том же светлом плаще, с термосом и пирогом с капустой, завёрнутым в полотенце. Олег нашёл самый маленький жилет, оранжевый, и застегнул его на ней на все пряжки. На воде она сначала держалась за борт обеими руками и молчала. Потом отпустила одну руку. Потом подставила лицо ветру и засмеялась.
— Галя! — крикнула она сквозь ветер. — А сколько я тебе стою? Записывать будешь?
Галина сидела у руля ровно, как учил Олег, и руль не дёргала.
— Нет, Зоя Павловна, — сказала она. — Это не трата.
Свекровь кивнула, будто именно это и хотела услышать, и отпустила борт второй рукой.
Аглая (часть 2)