— Я тут посчитала, — сказала Кристина и положила телефон на стол экраном вверх, между салатницей и хлебницей. — Только вы не обижайтесь, я исключительно ради справедливости.
Людмила Петровна как раз раскладывала горячее и застыла с ложкой над тарелкой. По воскресеньям у неё собиралась вся семья: дочь Света с мужем Лёшей и двумя мальчишками, сын Артём с молодой женой и отец Людмилы, Иван Кузьмич, которого Виктор Семёнович каждый раз привозил на машине с соседней улицы, хотя пешком там было десять минут. Свадьбу Артёма сыграли два месяца назад, и Кристина пока ещё присматривалась к новой родне, а родня присматривалась к ней.
— Что посчитала? — спросил Артём, и по его лицу было понятно, что он уже знает ответ.
— Подарки на свадьбу, — спокойно объяснила Кристина. — Мне же всех надо благодарить, открытки подписывать, поэтому я составила таблицу. Мои родители дали нам пятьсот тысяч на первоначальный взнос по ипотеке, это все знают. Крёстная — пятьдесят, бабушка — тридцать. А с вашей стороны получается так: Людмила Петровна и Виктор Семёнович — сто пятьдесят переводом, тётя Зоя — пять тысяч в конверте, дядя Гена — мультиварка, Света с Лёшей — постельное бельё и двадцать тысяч, и дальше всё примерно в том же духе.
— Хорошее бельё, между прочим, — обиделась Света. — Сатин, я его в трёх магазинах выбирала.
— Я не спорю, что хорошее, — кивнула Кристина. — Но я не знаю, сколько оно стоит. И мультиварку не знаю. И вообще у вас всё какое-то непрозрачное, дарят и молчат. У нас в семье принято говорить прямо: вот столько-то, от души, пользуйтесь. А тут я даже не понимаю, кого за что благодарить и насколько сильно.
— Кристин, — тихо сказал Артём.
— Что Кристин? Я же не жадная, я за справедливость. Мои родители полмиллиона отдали, а с вашей стороны в сумме меньше половины. Я понимаю, у вас в родне так принято, больше пяти тысяч никто не дарит, но можно хотя бы честно сказать, что сколько стоит.
Виктор Семёнович закашлялся так, что Лёша постучал его по спине. Иван Кузьмич, который в свои восемьдесят шесть лет слышал ровно то, что хотел слышать, отложил вилку.
— А спасибо сколько стоит? — поинтересовался он у жены внука. — Я вот на свадьбе спасибо сказал, два раза. По какому курсу считаешь?
Мальчишки захихикали, Света шикнула на них, а Людмила Петровна наконец опустила ложку. Тридцать лет она проработала главным бухгалтером на мясокомбинате, уже четыре года была на пенсии, и за свою жизнь видела столько ревизий, что её давно ничем нельзя было удивить. Её не удивила даже таблица в телефоне. Удивило другое: ресторан на шестьдесят человек, который они с мужем оплатили целиком, а это триста восемьдесят тысяч, в этой таблице не значился вовсе.
— Кристиночка, а банкет ты куда записала? — мягко спросила она.
— А банкет — это общее, — пожала плечами Кристина. — Там ваши же родственники ели. Это же не подарок нам, это праздник для всех.
Света открыла рот, но мать чуть заметно покачала головой. Артём смотрел в тарелку так внимательно, будто там был написан ответ на все вопросы.
— Знаешь, ты права, — вдруг сказала Людмила Петровна.
За столом стало так тихо, что было слышно, как у соседей сверху работает стиральная машина.
— Права? — переспросила Кристина, явно ожидавшая совсем другого.
— Абсолютно права. Учёт у нас непрозрачный, с этим не поспоришь. Дарим, а сколько — не говорим, благодарят нас, а за что — непонятно. Безобразие. — Людмила Петровна села и расправила салфетку на коленях. — С сегодняшнего дня в нашей семье полная прозрачность. Кушайте, пока горячее.
— Люда, ты что задумала? — спросил Виктор Семёнович вечером, когда гости разошлись, а жена вместо того, чтобы мыть посуду, села с телефоном на диван.
— Прозрачность, Витя. Ты же слышал, девочка просила.
— Девочка ляпнула глупость. Артём потом полчаса в машине с ней разговаривал, я видел, они во дворе сидели и не выезжали.
— Ну пусть разговаривает, у него своя работа, а у меня своя, — Людмила Петровна листала маркетплейс. — Вот, смотри, мини-принтер для этикеток. Тысяча девятьсот девяносто рублей, доставка завтра. Печатает наклейки любого размера, можно шрифт выбрать.
— Зачем тебе?
— Для отчётности.
Виктор Семёнович знал жену сорок лет и по тону понимал, что дальше спрашивать бесполезно. В девяносто восьмом году, когда на комбинате хотели провести через неё одну некрасивую сделку, она точно так же сказала директору «вы абсолютно правы, давайте сделаем по закону», и через месяц у комбината был новый директор.
— Ты только не перегибай, — попросил он. — Нам с её родителями ещё внуков вместе нянчить.
— Я никогда не перегибаю, — ответила Людмила Петровна и нажала «оформить заказ». — Я всегда делаю ровно то, о чём просят.
Принтер привезли во вторник. Первую наклейку Людмила Петровна напечатала на него же: «Принтер этикеточный. 1990 руб. Приобретён в целях обеспечения прозрачности. Амортизация — до особого распоряжения». Виктор Семёнович прочитал, хмыкнул и пошёл в гараж, но через минуту вернулся.
— Люд, а мне ты что-нибудь подаришь? С наклейкой?
— А ты хочешь?
— Ну интересно же.
Вечером он получил новые шнурки для ботинок, о которых сам просил уже месяц. На пакетике красовалась аккуратная бирка: «Шнурки 120 см, 2 пары. 89 руб. Подарены супругу в рамках текущего обслуживания. Претензии по длине принимаются в течение 14 дней».
— Претензий нет, — серьёзно сказал Виктор Семёнович и положил шнурки на полку, бирку отклеивать не стал.
В среду Людмила Петровна отправилась к отцу. Иван Кузьмич жил один, от переезда к дочери отказывался наотрез, но от гостинцев не отказывался никогда.
— Папа, это тебе носки, шерстяные, — сказала она, выкладывая пакет на стол. — Ты жаловался, что ноги мёрзнут.
Иван Кузьмич надел очки и долго изучал наклейку, шевеля губами.
— «Носки шерстяные, 349 рублей. Подарено от чистого сердца. Цена значения не имеет, но на всякий случай указана», — прочитал он вслух. — Люда, это что такое?
— Прозрачность, папа. Кристина же просила.
— А, это та, которая про спасибо не поняла, — вспомнил дед. — Ну правильно, пусть знает. Я теперь буду знать, что у меня на ногах триста сорок девять рублей. Это же совсем другое ощущение, когда знаешь.
Он надел носки тут же, при дочери, а бирку аккуратно пригладил на резинке, чтобы не отвалилась.
— Сними наклейку-то, натрёт, — посоветовала Людмила Петровна.
— Ещё чего. Пойду в поликлинику завтра, пусть видят, что у меня не абы что.
От отца Людмила Петровна поехала к молодым. Артём с Кристиной жили в новой двушке на другом конце города, купленной в ипотеку, и она нечасто к ним заглядывала, считала, что молодым надо давать свободу. Но в этот раз повод был.
— Я вам варенья привезла, малинового, с дачи, — сказала она Кристине в прихожей. — Артём его с детства любит.
— Спасибо большое, — Кристина взяла банку и увидела бирку.
Она прочитала её, потом покраснела и прочитала ещё раз, будто надеялась, что текст изменится.
«Варенье малиновое, 0,7 л. Себестоимость с учётом сахара и газа — 180 руб. Труд и любовь — бесплатно, но в балансе не учитываются. Банка — возвратная тара».
— Людмила Петровна, это из-за воскресенья? — выдавила Кристина.
— Это для удобства, Кристиночка. Ты же сама говорила: неясно, кого за что благодарить. Теперь всё ясно. Сто восемьдесят рублей, благодарность можно соразмерную. — Свекровь улыбалась совершенно искренне. — Банку, кстати, верни, у меня их мало осталось.
Артём вышел из комнаты, заглянул жене через плечо, прочитал бирку и вдруг расхохотался так, что пришлось держаться за дверной косяк.
— Мам, ты гений, — выговорил он.
— Я не гений, я бухгалтер, — поправила Людмила Петровна. — Ладно, я побежала, у меня ещё тётя Зоя на очереди.
Тётя Зоя, младшая сестра Людмилы Петровны, в очереди стоять не стала. Она позвонила сама, в тот же вечер, по громкой связи, потому что рядом сидел её муж Николай и тоже хотел послушать.
— Люда, мне папа звонил, про носки рассказывал, — кричала Зоя. — Говорит, ты бирки на подарки клеишь. Это правда, что ли?
— Правда, Зой. Кристина сказала, что у нас в семье учёт непрозрачный, я согласилась и исправляю.
— Слушай, так она же про мои пять тысяч говорила, да? Мне Света рассказала, как это было.
— Говорила, — не стала скрывать Людмила Петровна.
— Ну так я ей сейчас такую прозрачность устрою, — оживилась Зоя. — Там же в конверте не только пять тысяч было, там ещё открытка была. Открытка, между прочим, сто пятьдесят рублей стоила, я её в книжном выбирала, с тиснением. Коля, найди чек. Коля, я тебе говорю, чек из книжного, он в коробке из-под обуви.
— Зоя, ты только без обид, — попросила Людмила Петровна. — Мы же не ссоримся, мы шутим.
— А я что, не шучу? — удивилась сестра. — Я шучу очень серьёзно. Мне, между прочим, тоже было неприятно. Мне шестьдесят один год, у нас с Колей две пенсии и его подработка, на двоих шестьдесят с небольшим выходит, и пять тысяч я отдала от души. А мне говорят, что это недовес.
На следующий день Зоя отправила Кристине в мессенджер фотографию чека из книжного магазина и подписала: «Кристина, по открытке к свадебному подарку: 150 руб., оплачено картой, тиснение золотом, конверт в комплекте. Если нужны пояснения по содержимому, звоните в рабочее время».
Дядя Гена, брат Виктора Семёновича, узнал обо всём от брата в гараже и тоже не остался в стороне. Он позвонил Кристине в восемь утра, когда она ещё собиралась на работу.
— Кристина, доброе утро, это Геннадий Семёнович, дядя Артёма, — сказал он с необычайной торжественностью. — Звоню по вопросу мультиварки. Я нашёл документы. Мультиварка на пять литров, семь тысяч восемьсот девяносто рублей, это со скидкой по карте магазина. Без скидки было бы восемь девятьсот, но скидку, я так понимаю, тоже надо учитывать, это же честно. Гарантийный талон я вам сфотографирую. Ещё там шла мерная ложечка и лопатка, я их отдельно не оценивал, это комплектация.
— Геннадий Семёнович, не надо ничего фотографировать, — пыталась остановить его Кристина.
— Надо, Кристиночка, надо. Мы теперь прозрачная семья. Гарантия, кстати, год, так что имейте в виду, если сломается — чек у меня.
Света тоже включилась, но по-своему. В пятницу она заехала к брату забрать детский самокат, который мальчишки у них оставили, и между делом вручила Кристине крошечный тюбик крема.
— Это тебе, пробник, в магазине дали, — сказала Света. — Там бирка.
На бирке значилось: «Пробник крема для рук, 5 мл. Рыночная стоимость — 0 руб. Моральная стоимость — 250 руб., так как я могла оставить себе».
— Свет, ну хватит уже, — не выдержала Кристина. — Я поняла.
— Да ладно тебе, это же весело, — удивилась золовка. — Мы теперь все друг другу так дарим. Мама Лёше вчера отвёртку подарила с биркой «на выдачу под отчёт». Лёша ходит и спрашивает, перед кем ему отчитываться. А мои пацаны друг другу машинки на наклейки обменивают, у них курс свой, одна гоночная — три грузовика. А дед вчера в поликлинике всей очереди к терапевту носки показывал, мне его соседка звонила, смеялась. Говорит, он каждому объяснял, что внукова жена требует прозрачности.
Кристина улыбнулась, но улыбка получилась какая-то кривая.
— Тём, это уже неприятно, — сказала Кристина в субботу вечером, когда они с мужем сидели на кухне. — Все издеваются надо мной. Тётя Зоя чек прислала, дядя Гена звонит по утрам с гарантийными талонами. Мне неловко.
— Никто не издевается, — Артём наливал себе чай и старался не смотреть на жену. — Все просто делают то, о чём ты просила.
— Я не так просила.
— А как? Ты хотела, чтобы тебе говорили, сколько стоит подарок. Тебе говорят.
— Ты тоже на их стороне?
Артём поставил чайник на подставку и сел напротив.
— Кристин, я не на чьей стороне. Я просто тогда за столом промолчал, потому что не хотел ссориться при всех. А зря промолчал. Ты банкет в таблицу не записала, а мама с папой за него триста восемьдесят тысяч отдали. Они два года откладывали, папа даже машину менять не стал. И ещё сто пятьдесят нам перевели. Это больше, чем твои родители дали, если по-честному считать. Я бы никогда в жизни об этом не заговорил, но раз уж ты таблицы ведёшь.
Кристина помолчала, потом тихо спросила:
— А почему ты мне раньше не сказал?
— А ты не спрашивала. Ты считала.
— Я думала, это твои родители для себя праздник делали. Для родственников своих.
— Кристин, там было шестьдесят человек, из них двадцать пять — твои. Твоя крёстная два раза просила официанта ещё горячего принести, я видел.
Кристина покраснела и уставилась в телефон, где всё ещё висела та самая таблица. Удалять её она не стала, но и открывать тоже.
Вечером ей позвонила мама. Кристина сама не удержалась и рассказала ей и про бирки, и про варенье, надеясь на поддержку.
— Доча, а ты правда при всех им это сказала? — переспросила мама после паузы. — Про пять тысяч?
— Ну я же не со зла.
— Я бы на месте Людмилы Петровны с тобой разговаривать перестала, а она, смотри-ка, бирки клеит. Весёлая женщина, мне она на свадьбе сразу понравилась. А банкет, кстати, мы с отцом хотели пополам оплатить, но она сказала, что это их подарок, а вы на квартиру копите. Ты что, не знала?
Об этом Кристина тоже ничего не знала.
В воскресенье у Кристины был день рождения, двадцать семь лет. Праздновать решили скромно, дома, с самыми близкими, а через неделю у Виктора Семёновича намечался юбилей, шестьдесят пять, и на него уже заказали зал в кафе, так что всю большую родню приберегали туда.
Людмила Петровна с мужем приехали ровно в шесть, как договаривались. Свекровь поцеловала невестку в щёку, вручила букет хризантем и красивый белый конверт.
— С днём рождения, Кристиночка. От нас с Виктором Семёновичем.
На конверте была бирка. Кристина прочитала её прямо в прихожей, потому что не заметить её было невозможно, она занимала половину лицевой стороны.
«Содержимое соответствует вашему представлению о нас. Сумма уточнялась у вас же».
Кристина открыла конверт. Внутри лежала одна пятитысячная купюра.
— Спасибо, — сказала она, и голос у неё предательски дрогнул.
— Кушайте на здоровье, — ответила Людмила Петровна, снимая туфли. — Мы же не больше пяти даём, ты сама говорила, у нас в родне так принято. Я решила не нарушать традицию.
Артём стоял за спиной жены и изо всех сил сжимал губы. Виктор Семёнович прошёл на кухню, поставил на стол торт в коробке, и на коробке тоже была бирка: «Торт покупной, 1450 руб., кондитерская у рынка. Себестоимость поездки на машине не учитывалась из уважения к имениннице».
Весь вечер прошёл в странной атмосфере. Людмила Петровна была мила, разговорчива, хвалила салаты, расспрашивала Кристину про работу. Виктор Семёнович рассказывал анекдоты. Никто ни разу не упомянул бирки. А конверт лежал на полке в прихожей, где Кристина его оставила, и она всё время о нём помнила.
Когда родители ушли, Кристина села на диван и закрыла лицо руками.
— Я большую глупость сделала, да? — спросила она у мужа.
— Ты просто поторопилась, — Артём сел рядом. — Мама же тебя не наказывает. Она тебе показывает.
— Что показывает?
— Как это выглядит со стороны. Ты же видишь, как это выглядит.
Кристина прекрасно это видела. Она вспоминала, как дед показывал носки всей очереди к терапевту. Как дядя Гена звонил ей в восемь утра с отчётом о мерной ложечке. Как тётя Зоя присылала чек за открытку. Никто не злился, все смеялись, и от этого было ещё хуже, потому что смеялись не над ней, а вместе, а она оказалась единственной, кому было не смешно.
— Мне теперь как на юбилей идти? — спросила она.
— Ногами, — сказал Артём. — И подарок папе купить надо. Он хотел новый чехол на сиденье в машину, я уже присмотрел.
— А бирку клеить?
Артём подумал.
— Решай сама.
Юбилей Виктора Семёновича отмечали в небольшом кафе недалеко от дома, человек на тридцать. Людмила Петровна всё организовала заранее: заказала горячее, закуски, торт с цифрами шесть и пять, договорилась, чтобы музыка играла негромко и старикам можно было разговаривать.
Гости начали собираться к пяти, и Кристина, которая пришла с Артёмом одной из первых, с ужасом наблюдала за вручением подарков.
Тётя Зоя с мужем подарили электробритву. На коробке висела огромная бирка, распечатанная, видимо, на сестрином принтере: «Бритва электрическая, 4 500 руб. Ликвидационная стоимость — 1 200 руб., если продать на Авито через год. Рекомендуем пользоваться, а не продавать».
— Зоя, ну ты даёшь, — смеялся Виктор Семёнович, разглядывая бирку.
— А что, я теперь всегда так буду, — гордо отвечала свояченица. — У нас же полная прозрачность.
Дядя Гена подарил брату налобный фонарь для рыбалки. На бирке значилось: «Фонарь налобный, 890 руб. Батарейки за счёт получателя. Гарантия по чеку, чек у меня».
Света с Лёшей и мальчишками подарили набор инструментов, и мальчишки лично приклеили на каждую отвёртку крошечную бирку с ценой, по большей части явно выдуманной. На самой большой было написано корявым детским почерком: «Отвёртка. Миллион рублей. Для дедушки со скидкой».
Даже двоюродная сестра Виктора Семёновича с мужем, которые приехали из области и ни о какой прозрачности, казалось, знать не могли, вручили подарочный сертификат в магазин для дачи с приклеенной сверху запиской: «Нам Зоя по телефону сказала, что у вас теперь так положено. 3 000 руб., действует полгода».
Кристина сидела рядом с Артёмом и чувствовала, как у неё горят уши. Их подарок, чехол на сиденье, лежал в пакете у неё под стулом. Бирку она так и не наклеила, хотя дома долго держала её в руках.
Иван Кузьмич пришёл последним, его привезла Света. Дед был в праздничном костюме, который надевал только на юбилеи, и в тех самых шерстяных носках. Бирка на резинке уже слегка потёрлась, но цифры 349 ещё читались вполне отчётливо, особенно когда он садился и брючина задиралась.
— Витя, поздравляю, — сказал дед зятю и пожал ему руку. — Подарок мой ты знаешь.
— Какой, Иван Кузьмич?
Дед полез во внутренний карман пиджака и достал сложенную вчетверо бумажку. Развернул и торжественно приклеил Виктору Семёновичу на лацкан пиджака. На бумажке от руки было написано: «Тесть. Бесценен. Претензии не принимаются».
Весь зал грохнул от смеха. Виктор Семёнович обнял старика, а Людмила Петровна смеялась так, что пришлось вытирать глаза салфеткой.
Кристина не смеялась. Она встала, взяла свой пакет и подошла к свёкру.
— Виктор Семёнович, с юбилеем вас, — сказала она. — Это от нас с Артёмом, чехол на сиденье. Бирки нет, извините.
— Кристиночка, спасибо, — свёкор взял пакет. — А бирка зачем, я и так всё понимаю.
— Можно я скажу? — спросила Кристина уже громче, обращаясь ко всем.
Разговоры за столом стихли. Людмила Петровна отложила салфетку и посмотрела на невестку внимательно.
— Я хотела извиниться, — начала Кристина и почувствовала, как краска заливает лицо до самой шеи. — Перед всеми, но больше всего перед Людмилой Петровной и Виктором Семёновичем. Я тогда за столом наговорила глупостей про подарки. Считала, кто сколько дал, как будто это соревнование какое-то. Я не знала, что вы банкет полностью оплатили, хотя должна была догадаться, взрослый же человек. И вообще не в этом дело, знала или нет. Свадьба не аукцион. Я погорячилась. И мне очень стыдно.
— Кристиночка, — начала Людмила Петровна.
— Подождите, я не всё сказала. — Кристина набрала воздуха. — Я вас очень прошу, отмените эту прозрачность. Пожалуйста. Мне тётя Зоя чеки присылает, дядя Гена по утрам звонит, у меня варенье стоит с биркой, я его есть не могу, мне стыдно. Я больше никогда ничего считать не буду, честное слово.
За столом стояла тишина. Кристина, вся красная, стояла посреди зала, а Артём смотрел на неё с таким выражением, какого она у него не видела со дня свадьбы.
— Ну что, — сказала наконец Людмила Петровна, вставая. — Объявляю амнистию. Все бирки снимаются, прозрачность отменяется, возвращаемся к прежнему непрозрачному учёту. Дарим от души и цену не говорим.
— А с принтером что делать? — спросил Виктор Семёнович.
— Пусть лежит, в хозяйстве пригодится, на банки с огурцами буду клеить, какого года засолка.
— Как отменяется? — возмутилась тётя Зоя. — Я только во вкус вошла. Я Коле на годовщину уже бирку заготовила.
— Зоя, сдай бирку, — велела старшая сестра. — Амнистия распространяется на всех.
Все опять засмеялись, и Кристина почувствовала, что её отпускает. Света подмигнула ей через стол, дядя Гена показал большой палец, а мальчишки начали наперегонки сдирать бирки с отвёрток.
— Кристиночка, иди сюда, — позвала Людмила Петровна и отвела невестку чуть в сторону, к гардеробу. — У меня для тебя кое-что есть.
Она достала из сумочки маленькую бархатную коробочку. Никаких бирок на ней не было.
— Это к твоему дню рождения, настоящий подарок. Я его ещё месяц назад купила, до всей этой истории. Хотела на прошлой неделе отдать, но решила сначала довести аудит до конца.
Кристина открыла коробочку. Там лежали золотые серёжки с маленькими голубыми камешками, аккуратные и очень красивые.
— Людмила Петровна, это же дорого, — прошептала она.
— А вот сколько это стоит, я тебе не скажу, — улыбнулась свекровь. — Прозрачность отменена, сама просила.
Кристина обняла её, и Людмила Петровна похлопала её по спине, как обычно обнимала Свету, когда та в детстве приходила из школы с тройкой и боялась признаться.
— А конверт с пятью тысячами мне вернуть? — спросила Кристина, отстранившись.
— Ещё чего, это было на день рождения, это твоё. Купи себе что-нибудь. Только чек мне не присылай, пожалуйста.
Они вернулись к столу, где уже вносили горячее. Иван Кузьмич сидел на своём месте и пытался закинуть ногу на ногу, отчего брючина задралась, и бирка на носке оказалась у всех на виду.
— Папа, сними уже, — сказала Людмила Петровна. — Амнистия.
— Это не бирка, это документ, — возразил дед. — Я с ней в поликлинике был, меня терапевт без очереди пропустил. Сказал, что таких носков в жизни не видел.
— Правильно, не снимай, — вдруг согласилась Людмила Петровна и села рядом с отцом. — Эту оставляем, это уже семейная реликвия.
— Какая реликвия? — не понял Иван Кузьмич.
— Историческая, пап. Правнукам показывать будешь.
— Ну раз историческая, — сказал дед, пригладил бирку на резинке и потянулся за хлебом. — Кристина, передай мне горчицу. Спасибо скажу бесплатно, сегодня можно.
— Твоя квартира, твоя машина, твой бизнес! А сын мой — жилец на птичьих правах! — зашлась свекровь при муже.