— Вера Николаевна? Я Глеб. Я, получается, ваш брат. Мне от вас ничего не нужно, честно. Я ключ отдать.
Я стояла в отцовской прихожей с крышкой от банки в одной руке и пакетиком кошачьего паштета в другой. Шплинт тёрся о мои ноги и орал так, будто его не кормили с прошлой пятилетки. На лестничной площадке горела одна лампочка из трёх, и под ней стоял мужчина лет сорока в тёмно-синей куртке. Протягивал мне ключ на зелёной пластмассовой бирке.
Бирку я узнала сразу. Отец всё помечал зелёным: ключи от гаража, банки с гайками, свои таблетки. Говорил, что зелёный глаз видит даже в машинном отделении.
— Какой брат? — спросила я. Получилось грубо, но по-другому не вышло.
— Сводный. По отцу. Николай Степанович мой отец.
— Ваш?
— Наш, — поправил он тихо.
Тут Шплинт заорал опять, и мужчина вдруг сказал:
— Вы постучите ложкой по крышке. Два раза. Он без этого не начнёт, будет ходить вокруг и орать.
Я не постучала. Взяла ключ, сказала «спасибо, до свидания». Он кивнул и положил на тумбочку у двери листок из блокнота, сложенный вдвое.
— Это телефон. Если что с котом — звоните. В любое время.
Я закрыла дверь. Постояла, послушала, как он спускается: не торопясь, держась за перила. Потом посмотрела на Шплинта, Шплинт на меня.
Я взяла чайную ложку и стукнула по крышке два раза.
Он тут же начал есть.
Сейчас объясню, кто я и откуда такие подробности.
Мне пятьдесят шесть. Тридцать один год я товаровед-оценщик в ломбарде на Свободы. Каждый день мне через окошко протягивают чьё-то золото, и каждый день кто-нибудь клянётся, что это бабушкина цепочка, «пятьсот восемьдесят пятая, вот же проба». А там напыление на латунь, и проба выбита так криво, что её и в сказке никто бы не поставил. Мне врут ежедневно, в рабочее время и с перерывом на обед. Поэтому я верю только тому, что можно положить на весы.
Лупа у меня с восьмого класса. Мы тогда жили в Рыбинске, и во Дворце пионеров работал геологический кружок. Руководитель, Аркадий Семёнович, на выпускном раздал нам по десятикратной лупе. Девчонки занимались танцами, а я лазила по волжским откосам и собирала кремни. Однажды принесла домой кусок пирита и честно верила, что это золото. Отец смеялся: «Верка, тебя первую в роду на золоте обманули. Пусть в последний раз». Так и вышло, в каком-то смысле. В эту же лупу я теперь смотрю пробы.
В Ярославль мы переехали, когда мне было семнадцать: отца перевели в здешнее пароходство. Отец был судовым механиком. Сорок лет на Волге: сначала на сухогрузах, потом на «Метеорах». Дома он бывал урывками, и мама говорила, что замужем за дизелем, а она так, вторая жена. Шутила. Как оказалось, наполовину угадала, только не про дизель.
Отец умер двадцать шесть дней назад, в областной больнице, во сне. Ему было восемьдесят. Утром он ещё разгадывал со мной по телефону кроссворд из «Северного края» и ругался с медсестрой из-за каши. А вечером позвонили.
Мама умерла девять лет назад. Отец остался в двушке в Брагине вдвоём со Шплинтом.
Шплинта он подобрал девятнадцать лет назад у проходной судоремонтного завода. Серый котёнок с надорванным ухом сидел в коробке из-под шплинтов. Так и назвали, отец других имён не признавал. Последние три года у кота почки: лечебные паштеты по тысяче двести за упаковку, таблетки, капельницы.
А теперь про завещание, а то вы спросите.
Года три назад мы, как всегда, собрались у отца на мамин день рождения, и он за столом объявил:
— Квартира достанется тому из детей, кто будет кормить Шплинта. Я так решил.
Брат мой, Олег, засмеялся:
— Пап, у меня аллергия, у Жанны тоже. Значит, Верке. Поздравляю, Верунь, ты наследница кошачьего престола.
Все посмеялись. А отец через неделю сходил к нотариусу. Нотариус, женщина спокойная, потом объяснила мне в двух словах:
— Завещать «тому, кто будет кормить» нельзя, наследник должен быть назван прямо. Поэтому квартира завещана вам, а на вас возложена обязанность содержать животное. Это завещательное возложение, закон его допускает.
Получается, я наследница с обременением в виде кота. Шесть месяцев ещё не прошли, свидетельства у меня нет. Пока я просто человек, который каждый вечер после работы едет через весь город кормить старого кота.
К себе забрать его я пробовала. Один раз, на третий день. Шплинт залез под ванну и сутки не ел. Пришлось отвезти обратно. Теперь я приезжаю каждый вечер: он ест, а я сижу на отцовской табуретке, смотрю на отцовские банки с гайками и молчу. Работа днём и Шплинт вечером. Между ними я, кажется, и не живу.
И вот на двадцать шестой день я стою с крышкой, а ко мне на порог является брат.
Сначала я его оценила. Профессиональное, ничего не могу поделать.
Куртка недорогая, но не дешёвая, не новая, чистая. Ботинки зимние, разношенные, со следами соли. Руки рабочие, на правой между пальцами въелось масло, такое не отмывается. Ни часов, ни кольца. Телефон старый, экран треснул в углу. Встреть я такого у окошка, сказала бы: вещь рабочая, без понтов, подделывать её смысла нет.
И тут же себя одёрнула. Мошенники, Вера, как раз такими и выглядят. Те, кто в золоте и на «Тойоте», до нашего ломбарда не доходят.
Пока ехала домой в автобусе, я посчитала. Двушка в Брагине, пятьдесят два метра, пятый этаж, трубы поменяны. Миллиона четыре восемьсот, может пять. Если он через суд установит отцовство, а потом докажет, что завещание недействительно, квартиру поделят по закону на троих: мне, Олегу и ему. Миллион шестьсот с лишним. За такие деньги можно и ключ на бирке подделать.
Дома я первым делом позвонила Люде. Мы с ней в ломбарде двадцать лет сидим окошко к окошку.
— Брат? — переспросила Люда. — Сорок лет его не было, а теперь объявился?
— Говорит, ничего ему не нужно.
— Ну-ну, — сказала Люда.
У Люды на всё один ответ. Вот так, «ну-ну», протяжно, с ударением на втором «ну». Этим «ну-ну» она за двадцать лет разоблачила, по моим подсчётам, человек четыреста.
— Вер, вспомни Гусейнова, — продолжила она. — Который сначала колечко нам подарил, «просто так, девочки, за улыбку». А через месяц сдал краденое.
— Помню.
— Вот. Сначала ключ, потом «Вера Николаевна, я тут в трудной ситуации», потом нотариус. Не пускай его.
Потом я позвонила Олегу. Он долго не брал, перезвонил сам минут через сорок.
— Какой ещё брат? У отца? Верка, у отца кроме дизеля никого не было. Ты в своём уме?
— Олег, у него ключ от квартиры.
— Значит, украл или сделал дубликат. Отец рассеянный был последние годы.
— Отец за неделю до смерти кроссворды решал быстрее меня.
Сзади раздался голос Жанны, жены Олега, громко, чтобы и мне было слышно:
— Скажи ей: пропишется, присвоит и уйдёт. Сейчас все так делают!
— Слышала? — сказал Олег. — Жанна по телевизору смотрела. Не связывайся. Пусть подаёт в суд, если такой брат.
— А если правда брат?
Олег помолчал.
— Тогда тем более не связывайся.
Ночью я не спала. Не от горя даже, а оттого, что всё вдруг оказалось не на своих местах.
В четыре утра я вспомнила про октябрь.
Отец лежал в больнице с начала октября почти месяц, до самой смерти. Я ездила к нему каждый день после работы с бульоном в термосе. В первый же день спросила:
— Пап, а Шплинт? Давай я ключ возьму, буду заезжать.
— Не лезь, — сказал он. — Шплинта кормят. У тебя работа, у тебя я. Хватит с тебя.
— Кто кормит?
— Кормят, — повторил он и отвернулся к окну. Разговор окончен, как всегда.
Я решила, что соседка, Зинаида Фёдоровна. У неё запасной ключ, она всегда выручала. Потом я приехала в квартиру: Шплинт довольный, лоток чистый, в холодильнике паштет, на столе таблетки, порезанные на четвертинки, в коробочке с днями недели. Я даже не задумалась, только мысленно сказала Зинаиде спасибо.
Утром, в семь, неприлично рано, я ей позвонила.
— Верочка, — удивилась она. — Я ж с августа у дочки в Адлере. Я тебе говорила, на похороны прилететь не смогла, давление. Какой Шплинт в октябре?
Я положила трубку и долго сидела на кухне.
Получается, кто-то целый месяц кормил кота. Резал таблетки на четвертинки, а это морока страшная, они крошатся. Выносил лоток, покупал паштет. И молчал.
Встречу я назначила сама, в субботу, у отца на кухне. На своей территории. Позвонила по номеру с листочка и записала его в телефон как «Глеб (проверка)». Люда велела взять с собой Олега, Олег сказал, что у него дача. В декабре. Ну-ну.
Глеб пришёл ровно в одиннадцать, с пакетом. В пакете лечебный корм, две упаковки, той самой фирмы, и не сухой, а именно паштет.
— Это зачем? — спросила я.
— Так у него кончается. Я на прошлой неделе смотрел… — он осёкся. — В смысле, я знаю, что кончается. Он упаковку за восемь дней съедает.
Шплинт вышел из комнаты, посмотрел на Глеба и пошёл к нему. Сел у его ботинка и стал ждать.
Вы скажете: подумаешь, кот. Только Шплинт за девятнадцать лет никого, кроме отца, у порога не встречал. Даже маму. Меня он признал только в последние три недели, и то по необходимости.
— Садитесь, — сказала я. — Рассказывайте. Подробно. Я буду перебивать.
— Перебивайте, — согласился он.
И рассказал.
Его мать звали Лидией, она работала буфетчицей на «Метеоре» на линии Ярославль — Кострома. В восемьдесят четвёртом отец ходил на этой линии механиком. Глеб родился в восемьдесят пятом в Костроме. Отец бывал у них два раза в месяц, по выходным.
— А дома он говорил, что на рыбалку, — сказал Глеб. — Мама рассказывала.
И тут у меня в голове щёлкнуло.
Рыбалка. Отец два раза в месяц уезжал «с мужиками на Костромское водохранилище». Возвращался в воскресенье вечером, всегда с рыбой. Мама говорила, что рыба у него подозрительно ровная, будто с рынка. Отец отвечал: «Опыт, Нина, опыт». И мы смеялись всей семьёй. Пятнадцать лет смеялись.
— Он рыбу на рынке покупал? — спросила я.
— На Центральном, в Костроме. У одной и той же тётки. Мне лет восемь было, я с ним ходил. Он всегда брал леща и пару окуней, чтобы правдоподобно.
Я засмеялась вслух, сама не ожидала. А потом смех застрял где-то посередине, и я схватила кружку, чтобы было куда деть руки.
— Мама ваша знала? Про нас?
— С самого начала. Он не скрывал. Говорил, что не уйдёт, что там у него дети. Она согласилась.
— Удобно, — сказала я.
— Ей было не очень удобно, — спокойно ответил Глеб. — Но это её дело. Она два года назад умерла.
Я спросила, что ему нужно. В лоб, как у окошка: «Что сдаёте, на какую сумму рассчитываете».
— Ничего, — сказал он. — Ключ я вернул. Хотел, чтобы вы знали, кто Шплинта в октябре кормил, а то нехорошо: вы бы думали, что соседка, благодарили бы её. А больше ничего.
— Так не бывает.
— Бывает, — он пожал плечами. — Квартира ваша. Отец мне сам говорил: «Квартира Верке, она кота кормить будет, она у меня надёжная». Я с этим согласен.
«Она у меня надёжная». Отец мне такого ни разу в жизни не сказал. А ему, значит, говорил.
Тут он достал из кармана камень.
Небольшой кусок мутного кварца с жёлтой прожилкой. К нему лейкопластырем была приклеена бумажка, и на ней химическим карандашом: «Глебу. Плёс, июнь 93».
Я потянулась за сумкой, достала лупу. Глеб посмотрел на неё и улыбнулся.
— Он рассказывал, что вы с лупой. Говорил: Верка мои камни в лупу разглядывала и ругалась, что я кварц от кремня не отличаю.
Я смотрела в лупу на бумажку и молчала.
Лейкопластырь, химический карандаш, буква «Г» с хвостиком вниз, как у отца. Слово «июнь» он потом всегда сокращал до «июн.» с точкой, а тут написал полностью. Хотя в девяносто третьем, может, ещё писал полностью.
У меня дома стоит обувная коробка с камнями. Сорок две штуки, на каждом лейкопластырь и химический карандаш: «Верочке. Камышин, май 79». «Верочке. Жигулёвские горы, авг. 81». Отец привозил их из каждого рейса, пока мне не исполнилось шестнадцать и я не сказала, что это уже несерьёзно.
Значит, он привозил камни и Глебу. И у Глеба тоже где-то стоит своя коробка.
— Почерк подделать можно, — сказала я, не отрываясь от лупы. Голос у меня был ровный, рабочий. — Я в ломбарде такие сертификаты видела, что сам ювелир бы поверил.
— Можно, — согласился Глеб.
— Камень купить можно. Лейкопластырь тоже.
— Тоже можно.
— И про рыбу вам кто-нибудь мог рассказать.
— Мог, наверное. Кто, правда, не знаю.
Он не спорил. Совсем. Мошенник обычно спорит, в этом весь его метод: доказывает, давит, пускает слезу. А этот сидел и соглашался, и мне от этого становилось только тревожнее. Я привыкла, что у окошка торгуются.
— Сделаем экспертизу, — сказала я. — ДНК. Я плачу. Лабораторию выбираю я, образцы везу я. Результат получаю я.
— Давайте, — сразу ответил он. — Только платим пополам.
— Нет. Плачу я.
— Почему?
— Чтобы потом никто не сказал, что вы купили результат.
Он подумал секунду и кивнул:
— Справедливо.
Шплинт всё это время сидел у его ботинка. Когда Глеб уходил, кот проводил его до двери, сел на коврик и долго не возвращался на кухню.
В лаборатории на Республиканской меня принимала девушка лет тридцати, очень спокойная, в розовом халате. Я рассказала, что отец умер и образцов его крови нигде нет.
— Есть два пути, — сказала она. — Можно сравнить двух мужчин, если у вас есть родной брат: у сыновей одного отца Y-хромосома совпадает. Или нестандартный образец от самого отца, бритва или зубная щётка. Это дороже и не всегда получается, но шанс хороший.
Я позвонила Олегу прямо из коридора.
— Олег, нужен твой мазок со щеки. Пять минут. Ватная палочка.
— Ты с ума сошла? — Олег, кажется, даже обрадовался. — Я в этом цирке участвовать не буду. Жанна говорит, они потом твою ДНК куда-нибудь продают.
— Кому, Олег?
— Мало ли кому! Ты новости не смотришь?
Так что я поехала в Брагино за бритвой.
Отец с семьдесят восьмого года брился механической бритвой «Харьков», той, что с сеточкой. Мама покупала ему новые электрические, он складывал их в шкаф нераспакованными. Там они так и лежали, три штуки в коробках, а «Харьков» стоял на полочке в ванной рядом со щёточкой для чистки.
Я положила его в пакет, который мне дали в лаборатории, и, пока укладывала, ревела в отцовской ванной так, как не ревела даже на похоронах. На похоронах вокруг люди, надо держаться. А тут одна бритва.
Глеб приехал сдать мазок в тот же день. Я стояла рядом и смотрела, как девушка водит палочкой у него по щеке. Контроль так контроль.
Экспертиза стоила сорок одну тысячу пятьсот. Нестандартный образец, срок три недели. Я заплатила картой и мысленно попрощалась с зимней курткой, которую присмотрела ещё в ноябре.
— Чек сохраните, — сказала девушка.
— Я чеки тридцать лет храню, — ответила я.
Сороковины пришлись как раз на середину этих трёх недель.
Сидели у меня впятером: Олег с Жанной, Люда, Зинаида Фёдоровна, которая к тому времени вернулась из Адлера, и я. Сын мой, Артём, позвонил по видео из Казани, побыл с нами минутку на экране и отключился: у него совещание.
Глеба я не позвала. Подумала и не позвала. Нечестно сажать человека за поминальный стол, пока не пришли бумаги. Он, кажется, и не ждал.
Про Глеба первой заговорила Жанна. После второй рюмки.
— Вера, ты, говорят, сорок тысяч в анализы вбухала?
— Сорок одну пятьсот.
— Да ты что! — Жанна прижала руку к груди. — Ты понимаешь, что ты рискуешь? Докажет он, что сын, и что? Пойдёт в суд, оспорит завещание, скажет, что отец был не в себе.
— Я у нотариуса спрашивала, — сказала я. — Оспорить можно, только надо доказать, что человек не понимал, что делает. А отец пришёл к ней в отглаженном пиджаке и сам рассказал, как правильно резать почечные таблетки.
— Ну-ну, — сказала Люда.
Зинаида Фёдоровна вдруг поставила рюмку.
— Мне Коля в сентябре в Адлер звонил, — сказала она. — Перед больницей. Говорит: Зина, если соседи наболтают, что ко мне мужчина ходит, не пугайся, это свой. Я спрашиваю: какой свой? А он: «Свой». Я ещё подумала, кто у Коли свой, кроме вас.
Стало тихо.
— Ну, свой, — сказал Олег. — Это ничего не доказывает.
— Я и не доказываю, — ответила Зинаида Фёдоровна. — Я рассказываю.
Олег налил себе, выпил, никого не дожидаясь, и сказал в стол:
— Пятнадцать лет на рыбалку. Пятнадцать лет! Я же с ним просился, пацаном. А он: «Там мужики, тебе там нельзя, там ругаются».
И я поняла, что Олега волнует не наследство. Его волнует та рыбалка, на которую его не взяли.
Шплинту стало плохо во вторник в два часа ночи.
Я в ту ночь осталась у отца. Иногда так делала, когда не было сил ехать домой. Проснулась от звука, будто кто-то давится, включила свет: Шплинт под столом, его рвёт, лапы разъезжаются, глаза мутные.
Какие ветклиники работают в два часа ночи, я не знала. Я в два часа ночи вообще ничего не знаю, кроме того, что надо куда-то бежать. Стала искать в телефоне, ничего не грузилось, руки тряслись.
А потом, сама не знаю почему, нажала на «Глеб (проверка)».
Он взял трубку после второго гудка.
— Рвёт? — спросил он, не дослушав. — Лапы разъезжаются? Это почки, у него в августе так было. Круглосуточная на Комсомольской, там по вторникам Ирина Сергеевна дежурит, она его знает. Буду через пятнадцать минут, я на машине.
Через двенадцать минут он стоял у подъезда со старой отцовской переноской. Переноска, оказывается, тоже была у него. Синяя, с треснутой ручкой, перемотанной изолентой. Зелёной, конечно.
Ирина Сергеевна, маленькая, пожилая, в очках на цепочке, посмотрела на Шплинта и сказала Глебу, а не мне:
— Опять обострение. Капельницы три дня подряд, потом посмотрим. В его возрасте, Глеб Николаевич, это уже не лечение, а поддержка, вы же понимаете.
Глеб Николаевич. Она знала его по отчеству.
Мы сидели в коридоре клиники до пяти утра на пластиковых стульях, под плакатом про глистов. О чём говорили, помню смутно. О моторах: он работает мотористом на прогулочных теплоходах, а зимой перебирает лодочные моторы в гараже на Пятёрке, там же снимает комнату. О его матери. И о том, что отец последние два года звонил ему каждый вечер в девять и рассказывал, как поел Шплинт.
— Каждый вечер? — спросила я.
— Каждый. «Сегодня съел полкрышки, нос воротит». «Сегодня всю, молодец, зараза». Я этого кота до октября три раза в жизни видел, а знаю про него всё.
Мне отец тоже звонил каждый вечер в девять. Только мне он рассказывал про давление и про то, что в магазине опять подорожал творог.
На кассе выставили четырнадцать восемьсот: приём, анализы и три капельницы. Я полезла за картой, а Глеб уже приложил свою.
— Я не просила! — сказала я. Вышло громко, девочка за стойкой подняла глаза.
— Так это не вам, — спокойно ответил он. — Это Шплинту.
И я не нашлась, что сказать. Впервые за тридцать один год не нашлась, что сказать у кассы.
Результат пришёл в пятницу на почту. Я открыла письмо в ломбарде, в обед, пока Люда грела гречку в микроволновке.
«Вероятность отцовства 99,98 %».
Ниже было много мелкого текста про локусы и аллели. Я прочитала его весь, как читаю сертификаты к бриллиантам: по строчке, выискивая подвох. Подвоха не было.
— Ну что? — спросила Люда, не оборачиваясь.
— Брат.
Микроволновка пискнула. Люда достала гречку, поставила передо мной и села напротив.
— Ну-ну, — сказала она. Но уже как-то тише. — И что теперь?
— Не знаю, — честно ответила я.
Глебу я позвонила вечером, из отцовской кухни, пока Шплинт ел. Два раза ложкой по крышке, как положено.
— Пришло, — сказала я. — Девяносто девять и девяносто восемь.
Он помолчал.
— Ну вот. Теперь вы знаете точно.
— А вы что, не знали?
— Я знал. Мне было важно, чтобы знали вы.
Через десять минут пискнул телефон. Перевод: двадцать тысяч семьсот пятьдесят рублей. Ровно половина от сорока одной тысячи пятисот. В комментарии одно слово: «Доля».
Я смотрела на это слово, наверное, минуту. Есть люди, которые сначала дают, а потом просят, таких я двадцать лет ловлю у окошка. Есть те, кто просит сразу. А этот ничего не просил, настоял, чтобы проверку оплатила я, и только когда всё подтвердилось, вернул половину.
Я перезвонила.
— Вы же согласились, что плачу я.
— За проверку платили вы, — сказал он. — А проверка кончилась. Теперь это расход семейный.
Семейный. Он сказал это так, как говорят «за свет».
Олег про результат сказал:
— Ну и что. Бумажка.
— Олег, бумажка значит ровно то, что в ней написано. Он наш брат.
— Твой, — сказал Олег. — Мне брат не нужен. У меня есть ты, и с меня хватит.
Это, кстати, было почти признание в любви, других Олег не умеет.
Сзади Жанна:
— Теперь точно пропишется и отсудит!
А я думала: ничего он не отсудит. Человек, который хотел бы отсудить, не стал бы месяц резать таблетки на четвертинки, а потом молчать.
Свидетельство о праве на наследство я получила в мае, через шесть месяцев и четыре дня после смерти отца. Нотариус вручила его, посмотрела поверх очков и спросила, что я собираюсь делать с квартирой. Обычный вопрос, она всем его задаёт.
— Хочу брата прописать, — сказала я. — И чтобы квартира ему потом перешла. Не сейчас, после меня.
Она не удивилась и объяснила в двух словах:
— Сначала зарегистрируйте право собственности в Росреестре. Регистрация брата по месту жительства собственником его не сделает, это только место жительства. А чтобы квартира перешла к нему, нужно завещание. Его можно изменить в любой момент, если передумаете.
— Не передумаю.
— Все так говорят, — улыбнулась она. — Но знать это надо.
Написала я так: отцовская квартира в Брагине целиком Глебу. Моя собственная квартира Артёму. С мужем мы давно в разводе, так что делить больше нечего. Звонить сыну заранее было страшно: Артём программист, человек рациональный, сразу спросит про риски. Я позвонила уже после.
— Мам, подожди, — сказал Артём. — То есть у меня дядя есть?
— Есть.
— Который на теплоходах?
— Мотористом. Моторы чинит.
— Мам, — сказал Артём совсем другим голосом. — Я летом приеду. Он меня на теплоходе прокатит? Дед всё обещал, обещал…
Олегу не досталось рыбалки, Артёму теплохода. Отец всем что-нибудь обещал.
В июне, когда из Росреестра пришла выписка, я позвала Глеба в Брагино к часу, на обед. Шплинт с полудня сидел у двери.
Я сварила борщ по маминому рецепту, с фасолью, отец его любил больше всего. Накрыла на кухне на двоих, а Шплинту поставила на пол крышку от банки.
— Садись, — сказала я. На «ты» мы как-то незаметно перешли весной, когда возили Шплинта на очередные капельницы.
Он сел. Я положила на стол выписку из ЕГРН и бланк заявления о регистрации.
— Это что? — спросил он.
— В понедельник идём в МФЦ вдвоём, с паспортами. Я при сотруднике подписываю согласие, ты заявление. И вот ещё.
Я положила рядом ключ. Тот самый, на зелёной бирке.
— Переезжай, — сказала я. — С вещами. Шплинт тебя каждый вечер у двери ждёт, я одна ему не замена. И зачем тебе снимать комнату на Пятёрке, когда здесь жил твой отец.
Глеб смотрел на ключ и молчал. Так долго, что я начала злиться, как на клиента, который пять минут разглядывает ценник.
— Вера, — сказал он наконец. — Я же говорил, мне ничего не нужно.
— А я тебя не спрашиваю, что нужно тебе. Я говорю, что нужно Шплинту. И мне. Бери ключ, суп стынет.
Он взял ключ, повертел в пальцах и положил в нагрудный карман, точно так же, как клал ключи отец. Я это заметила и промолчала.
Мы ели борщ. Шплинт ел паштет. Глеб отвлёкся, начал рассказывать про какой-то карбюратор, а я машинально взяла ложку и стукнула два раза по краю его тарелки. Ешь, мол, остывает.
Он поднял глаза. Секунду мы смотрели друг на друга, а потом он засмеялся. И я тоже, до слёз.
— Ты как отец, — сказал он. — Он мне в детстве так же по тарелке стучал, когда я ковырялся.
Мне отец так не стучал никогда. Он стучал по крышке, а я в это время давно сидела за столом со своей ложкой.
Уходя, Глеб наклонился завязать шнурок, и я увидела у него на макушке вихор. Торчал, как у отца, ровно в том же месте, справа от затылка. Отец всю жизнь приглаживал его мокрой ладонью перед зеркалом, и через пять минут вихор вставал обратно.
Я и не заметила, как облизнула палец и пригладила. Как мама отцу, когда он уходил в рейс.
Глеб замер, не разгибаясь.
— Стоит? — спросила я.
— Встанет, — сказал он в шнурок. — Он всегда встаёт.
Люда, когда я всё ей рассказала, сказала, конечно:
— Ну-ну. Посмотрим через год.
Олег на мой день рождения не приехал. Прислал открытку с розами и блёстками и подпись: «От нас с Жанной». Жанна, я знаю, рассказывает каждой знакомой, что Верка отписала квартиру первому встречному. Тёща Олега позвонила мне с соболезнованиями: решила, что я попала в секту.
Я всем говорю «спасибо» и вешаю трубку. На холодильнике у меня висит лист из лаборатории, «99,98 %», рядом квитанция из ветклиники на четырнадцать восемьсот, а между ними распечатка перевода на двадцать тысяч семьсот пятьдесят с подписью «Доля».
Артём приехал в июле. Глеб прокатил его на теплоходе до Толги и обратно, сводил в машинное отделение, хоть это и не положено. Артём вылез оттуда весь в масле, счастливый, как в десять лет, и сказал, что там пахнет дедом. Не дизелем, а именно дедом.
Шплинту этим летом исполнилось двадцать. Ирина Сергеевна говорит, что для кота с почками это почти неприлично, и разводит руками: видимо, кормят хорошо.
Кормят, да. Глеб по вечерам, я по субботам. По вторникам, когда у Глеба поздняя смена, захожу я, стучу ложкой два раза по крышке, и Шплинт ест.
А на прошлой неделе Глеб принёс мне камень. Обычный кусок гранита с розовой искрой, на нём лейкопластырь и химический карандаш, буквы чуть дрожат: «Вере. Толга, авг. 26».
Я положила его в обувную коробку. Сорок третьим.
— Ты должна уступить, это основа брака! — прошипела свекровь в трубку. — А то ведь и невестка — не последняя, Олежка новую найдёт!