— Марина, ну объясни мне, пожалуйста, ещё раз, — голос мамы в трубке звучал так, будто она сидела на совещании, — у тебя два высших образования. Два! Одно педагогическое. Я тебе на репетиторов по английскому ползарплаты отдавала. А ты полы моешь.
— Мам, я не мою полы. То есть мою, конечно, но это называется «поддерживающая уборка премиум-класса».
— От того, что ты это красиво называешь, тряпка шёлковой не станет.
— Мам, я зарабатываю больше, чем любой учитель в нашей бывшей школе. Даже с классным руководством и двумя ставками.
— Учитель хоть уважением пользуется.
— Ага. Особенно у родителей, которые звонят в одиннадцать вечера.
Галина Петровна вздохнула так, как умеют вздыхать только мамы, которые тридцать лет проработали бухгалтером и знают цену стабильности. Марина улыбнулась и включила пылесос погромче. Разговор повторялся примерно раз в месяц, как квитанция за коммуналку, и отменить его никак не получалось.
В школе она честно проработала три года. Три года проверяла тетради до полуночи, выслушивала от завуча, что у неё «недостаточно наполнены» планы уроков, а от родителей — что их гениальному сыну она занижает оценки из личной неприязни. Однажды мама одного семиклассника позвонила ей в половине двенадцатого ночи и возмущённо спросила: «Марина Сергеевна, вы вообще в курсе, что у ребёнка стресс?» Марина посмотрела на телефон, потом на стопку непроверенных контрольных, потом на свою кружку с остывшим чаем и поняла, что стресс, вообще-то, у неё.
Уволилась летом. Первые полгода подрабатывала где придётся, а потом подруга Ленка скинула ей вакансию в клининговой компании. Не той, где девочки в дешёвых футболках отдраивают квартиры после ремонта, а той, где клиенты подписывают договор на год, платят немалые деньги и открывают дверь с фразой «Проходите, Марина, кофе будете?».
— Ты себе не представляешь, — рассказывала она Ленке через месяц. — Я прихожу, а там всё уже разложено по местам. Мне только пыль, полы, сантехника, зеркала. Никакой посуды с засохшей гречкой, никаких носков под диваном. Люди просто хотят, чтобы было чисто, а сами на это время тратить не хотят.
— А платят сколько?
Марина назвала сумму. Ленка, которая работала в районной поликлинике старшей медсестрой, помолчала и сказала:
— Слушай, а у вас там в компании медсёстры не нужны? Я тоже пыль вытирать умею.
Клиенты у Марины были почти все давние. Пожилая пара профессоров с двумя котами и библиотекой, где каждую книгу надо было протирать отдельно. Молодая семья айтишников, которые при ней разговаривали исключительно по-английски, думая, что она не понимает. А она прекрасно понимала и тихо улыбалась, когда они спорили, кто забыл заказать подгузники. Одинокая дама лет семидесяти, которая каждый раз совала ей шоколадку и рассказывала про покойного мужа-генерала.
А полтора года назад, в начале сентября, менеджер Светлана Аркадьевна вызвала её к себе и положила на стол новую карточку клиента.
— Мариночка, вот. Андрей Николаевич Громов, проживает один. Двухкомнатная квартира, сто десять метров, центр. Два раза в неделю, вторник и пятница. Человек серьёзный, у него своя проектная компания. Просил, цитирую, «кого-нибудь аккуратного и неболтливого».
— Это я, — кивнула Марина.
— Я знаю, что это ты. Поэтому и отдаю.
Первые месяца три Андрея Николаевича она не видела вообще. Ключ ей передали через консьержа, и в квартире царил идеальный порядок, который и порядком-то назвать было сложно, скорее отсутствием жизни. На кухне кофемашина и одна чашка. В холодильнике йогурты, сыр и контейнеры из ресторана доставки. В ванной одна щётка, дорогой гель для душа и корзина с рубашками, которая почему-то всегда была полной.
— Представляешь, — говорила она Ленке, — у человека денег куры не клюют, а живёт как в гостинице. Ни цветка, ни фотографии. Как будто он туда только спать приходит.
— Может, так и есть, — пожала плечами Ленка. — Мой бывший тоже домой только спать приходил. Всё остальное время он в гараже жил. С друзьями и карбюратором.
А потом, в одну декабрьскую пятницу, Марина мыла зеркало в прихожей, и в замке повернулся ключ. Она чуть не выронила бутылку со средством.
— Ой, — сказал высокий мужчина в хорошем пальто. — Простите. Я вас напугал? Я Андрей. Забыл документы.
— Марина. Здравствуйте. Я уже почти закончила.
Он забрал папку, извинился ещё раз и ушёл. А в следующий вторник пришёл снова. Сказал, что встреча отменилась. В пятницу — что голова болит, решил поработать из дома. Ещё через неделю — что просто не хочет сидеть в офисе.
— Вы не против, если я тут посижу? Я тихо.
— Это ваша квартира, Андрей Николаевич.
— Просто Андрей. А то я себя пенсионером чувствую.
Он садился на кухне с ноутбуком, но работал, как ей казалось, не очень. Больше смотрел, как работает она. Сначала Марине было неловко, потом привыкла. А однажды он встал, подошёл и спросил:
— А можно я попробую?
— Что попробуете?
— Ну вот это. Тряпкой. Вы так красиво это делаете, как будто медитируете.
Марина засмеялась. Дала ему микрофибру, показала, как протирать стеклянную дверцу шкафа, чтобы не оставалось разводов. Андрей старательно тёр, высунув кончик языка, как первоклассник на прописях.
— Слушайте, а это правда расслабляет, — удивился он. — У меня сегодня три совещания было, и на каждом хотелось кого-нибудь стукнуть. А тут потёр — и прошло.
— Это называется «монотонная моторная деятельность», — серьёзно сказала Марина. — Нам на педагогике рассказывали. Детям с гиперактивностью помогает.
— То есть вы сейчас намекаете, что я гиперактивный ребёнок?
— Я ничего не намекаю. Я просто протираю зеркало.
Он хохотал так, что пришлось снова вытирать стекло, на которое он опёрся.
С рубашками получилось как-то само собой.
— Марина, можно глупый вопрос? — Андрей стоял у корзины в ванной и держал в руках белую рубашку с посеревшим воротником. — Вот как это отстирать? Я их уже, наверное, штук двадцать выкинул. Мне проще новые заказать, честное слово.
— Вы их как стираете?
— Ну… кладу в машинку. Нажимаю кнопку.
— Какую?
— Ту, где быстрее.
Марина взяла у него рубашку, посмотрела на воротник, потом на этикетку, потом на Андрея.
— Андрей, это хлопок с эластаном за двенадцать тысяч. А вы её стираете на шестидесяти градусах вместе с джинсами. Это всё равно что строить ваш объект из картона.
— Картон бывает очень прочным, — обиделся он.
— Давайте я возьму. Мне несложно.
Она забрала пять рубашек домой. Замочила воротники по бабушкиному рецепту, потом аккуратно выстирала, высушила на плечиках, отгладила. Принесла в пятницу. Андрей повесил их на дверцу шкафа и долго смотрел, как на картину в музее.
— Слушайте, они как новые. Нет, лучше. Новые так не пахнут.
— Это кондиционер. Обычный. Из магазина у дома.
— Не рассказывайте мне. Пусть это будет магия.
И как-то так вышло, что рубашки стали её заботой. Не по договору, конечно. Просто по-человечески.
— Ты ему что, ещё и стираешь? — Ленка чуть не подавилась чаем. — Марин, у тебя это в договоре есть?
— Нет. Ну а что такого? Мне несложно, ему приятно.
— Мне тоже несложно было бывшему носки стирать. Семь лет было несложно. А потом он ушёл к женщине, которая, между прочим, носки ему не стирала. У неё для этого машинка есть.
— Лен, это другое.
— Все так говорят.
Потом был юбилей компании.
— Марина, у меня в четверг очень важное мероприятие, — Андрей мялся, как школьник, не выучивший стихотворение. — Фирме десять лет, приедут заказчики, будут люди из министерства. Мне надо выглядеть… ну, как человек, у которого всё под контролем. А у меня костюм в чехле с прошлого года, и я не уверен, что знаю, где от него галстук.
— И?
— Можно вы придёте в четверг утром? Не по графику. Я заплачу отдельно, переведу вам на карту. Мне нужно, чтобы кто-то всё отгладил, проверил, чтобы я не вышел с биркой на спине.
— Андрей, вообще-то у нас в компании это запрещено. Работать с клиентом напрямую.
— Так это же не работа. Это… дружеская помощь. За деньги.
Марина рассмеялась. И согласилась.
В четверг в семь утра она стояла в его спальне с отпаренным пиджаком, а Андрей перед зеркалом безуспешно воевал с галстуком.
— Да не так же, — не выдержала она. — Дайте сюда.
Она перекинула галстук, затянула узел, поправила воротник, одёрнула пиджак на плечах, смахнула с лацкана невидимую пылинку. И вдруг поймала себя на том, что стоит слишком близко. И что ей это, кажется, приятно. Совсем не так, как бывает приятно от хорошо сделанной работы. Будто она провожает кого-то своего.
— Всё, — сказала она и отступила на шаг. — Можете покорять министерство.
— Марина, вы волшебница.
Когда она спускалась в лифте, телефон пискнул. Пришёл перевод втрое больше, чем стоила её обычная смена, с комментарием «За галстук». Она тут же написала: «Андрей, это слишком много, я верну». Ответ пришёл через секунду: «Вернёте — обижусь. У меня сегодня юбилей, мне нельзя обижаться».
Вечером пришло ещё одно сообщение: «Замминистра спросил, где я шью костюмы. Я сказал, что это секрет фирмы. Спасибо вам».
Марина перечитала его раз десять.
Так и повелось. Два раза в неделю официально, по договору. А в свободное время неофициально. Она приходила, открывала его шкаф, проверяла, что где помялось, что надо отнести в химчистку, где оторвалась пуговица. Андрей переводил деньги. Щедро. Каждый раз она собиралась отказаться, и каждый раз он находил какую-нибудь смешную причину, почему отказываться нельзя.
Они много разговаривали. Он рассказывал про объекты, про заказчиков, которые хотят построить дворец за стоимость сарая, про заместителя, который путал сметы. Она рассказывала про школу, про своих профессоров с котами, про маму.
— А мама ваша что говорит про вашу работу?
— Что у меня два высших, а я полы мою.
— А вы что?
— А я говорю, что за месяц зарабатываю столько, сколько учитель за два.
— Жёстко.
— Зато честно.
Он спрашивал, как у неё дела. Не из вежливости, а по-настоящему. Запоминал, что во вторник у неё тяжёлый клиент, и в среду писал: «Ну как там ваши айтишники? Опять подгузники забыли?» Марина улыбалась в телефон, и Ленка, сидевшая напротив в кафе, демонстративно закатывала глаза.
— Ты светишься, как новогодняя ёлка.
— Я не свечусь.
— Светишься. Как лампочка в холодильнике. Открыла — и сразу светло.
Самым опасным оказался борщ.
В тот день в холодильнике у Андрея снова стояли контейнеры из ресторана, а на столе лежал чек из доставки. Сумма за неделю была такая, что Марина на эти деньги месяц могла бы нормально питаться сама.
— Андрей, а можно я у вас что-нибудь приготовлю? — вырвалось у неё раньше, чем она успела подумать. — Ну просто… у вас плита, как в кулинарной передаче, а вы на ней даже чайник не ставили.
— Чайник у меня электрический, — оправдался он. — А вы правда умеете готовить?
— У меня мама из Воронежской области. Я умею готовить борщ, котлеты, голубцы и пироги с капустой. Это практически генетика.
— Марина, — сказал он очень серьёзно. — Я домашней еды не ел… Сейчас скажу… Лет пять. С тех пор как развёлся. Нет, вру. Жена тоже не готовила. Лет десять, значит.
— Тогда я сварю борщ.
Она сходила в магазин, купила говядину на косточке, свёклу, капусту, зелень. Два часа колдовала на его огромной кухне, где сковородки были ещё с наклейками. Квартира наполнилась запахом, от которого у самой Марины заурчало в животе. Андрея дома не было, она оставила кастрюлю на плите и записку: «Разогреть. Сметана в холодильнике. Хлеб — бородинский, как положено».
Вечером пришла фотография. Андрей в домашней футболке, растрёпанный, с огромной тарелкой борща, над которой ещё шёл пар, и абсолютно счастливым лицом. Подпись: «Я съел три тарелки. Мне стыдно, но я не остановлюсь. Может, мне вас ещё и личным поваром сделать?»
И смайлик. Андрей Громов, у которого в компании сто двадцать человек, поставил смайлик.
Марина смотрела на эту фотографию, и у неё внутри что-то сжималось и разжималось одновременно. Как будто ей снова пятнадцать и мальчик из параллельного класса попросил списать алгебру.
«Господи, — подумала она, — я же готова за ним ухаживать просто так. Без всяких переводов».
От этой мысли стало одновременно тепло и страшно.
— Ты влюбилась, — Ленка поставила чашку на стол с таким звуком, будто вынесла приговор. — Даже не спорь. Я десять лет в медицине, я диагнозы по глазам ставлю.
— Лен, какая любовь? Мне тридцать лет, ему сорок два. Мы взрослые люди.
— Вот именно. Взрослые люди, которые забыли, что такое романтика. Вы оба. Он на работе живёт, ты на работе живёшь. Вы и встретились на работе. Где вам ещё было влюбиться? В театре? Ты когда последний раз в театре была?
Марина задумалась. Выходило, что в девятом классе, всем классом, на «Ревизоре».
— Вот, — Ленка торжествующе ткнула в неё пальцем. — И он, по ходу, тоже. Мужчина в сорок два года не будет шутить с уборщицей и присылать ей фотки с борщом просто так.
— Я не уборщица.
— Для него пока — да.
И вот это «пока — да» застряло у Марины в голове, как косточка в горле.
Она начала приглядываться. К себе, к нему. Вроде бы всё указывало на то, что Ленка права. Он приходил домой в её часы. Он писал вечерами. Он спрашивал, как прошёл её день. Однажды, увидев, что она прихрамывает, натерев ногу новыми кроссовками, усадил её на диван и сам сбегал в аптеку за пластырем.
Но с другой стороны…
— Лен, а если ему не я нравлюсь? — спросила она однажды поздно вечером по телефону. — А то, что я делаю? Ну вот представь: у человека была пустая квартира, контейнеры, мятые рубашки. А тут пришла я — и чисто, и поглажено, и борщ. Он, может, в борщ влюбился, а не в меня.
— Марин, ну ты себя совсем не ценишь.
— Я себя очень ценю. Поэтому и спрашиваю. Я же знаю, как это бывает. Сначала ты ему удобная, потом необходимая, а потом ты мебель. Удобный такой диван, который ещё и котлеты жарит.
— А тебе-то он зачем? Только честно. Не из-за квартиры же?
— Лен, ну какая квартира. У меня своя двушка есть, от бабушки по папе досталась. Да, ремонт попроще, я его сама делала, зато она моя. Зарабатываю я нормально. Мне от него ничего не надо. Он мне просто… симпатичен. Почему-то. Сама не знаю почему.
— Так это и есть любовь, глупая. Когда не знаешь почему.
Маме она рассказала зря. Это Марина поняла уже на второй минуте разговора.
— То есть он тебе платит за то, что ты ему стираешь, гладишь, одеваешь его и готовишь? — уточнила Галина Петровна тем голосом, которым когда-то проверяла квартальные отчёты.
— Ну… да. Но это не так звучит, мам.
— А как это звучит, Мариночка? Я тебе скажу, как. В девятнадцатом веке это называлось «экономка». С проживанием и столом. А при хорошем раскладе ещё и с правом наследования серебряных ложек.
— Мам!
— Что «мам»? Я тебе неправду говорю? Мужчина нашёл себе помощницу, которая ещё и влюблена в него по уши. Это же мечта любого мужчины! Твой отец, царствие ему небесное, всю жизнь о таком мечтал. Чтобы и стирали, и кормили, и при этом ни о чём не спрашивали. Только досталась ему я, а я спрашивала. И где зарплата, и почему поздно.
— Он мне нравится, понимаешь? По-настоящему.
Мама помолчала. Потом сказала уже тише, по-другому:
— Доча, я не против. Я только хочу, чтобы ты была у него женщиной, а не функцией. Функцию можно заменить. Женщину нельзя. Вот ты подумай: если ты завтра перестанешь рубашки гладить, он тебе позвонит?
Марина не ответила. Потому что не знала.
А потом был Новый год. Точнее, последний рабочий день перед праздниками. Марина пришла к Андрею тридцатого декабря, помогла развесить его первую за много лет гирлянду, маленькую и скромную, в кухонном окне. Он открыл шампанское.
— Андрей, я на работе.
— Какая работа тридцатого декабря? Сорок минут до конца вашей смены. Выпейте со мной. Один бокал.
Выпили. Потом второй. Андрей раскраснелся, развеселился, начал рассказывать, как заместитель на корпоративе пел караоке и перепутал все слова в «Рюмке водки на столе». А потом вдруг замолчал, поставил бокал и сказал:
— Марина, а увольняйтесь.
— В смысле?
— Ну, из вашей компании. Работайте только у меня. Я серьёзно. Я закрою все ваши потребности. Все. Хотите — будете приходить каждый день. Хотите — не будете. Хоть на диване лежите целыми днями. Мне просто… мне нравится, когда вы здесь.
Марина засмеялась. Громко, может быть, слишком громко.
— Андрей, вы пьяны.
— Немножко. Но я правду говорю.
— Давайте вы протрезвеете, и мы об этом забудем, хорошо?
Она собрала вещи и ушла. А по дороге домой, в полупустом вагоне метро, вдруг поняла, что очень хочет согласиться. Что эта картинка — она в его квартире, он приходит вечером, она его встречает, ужин на столе — кажется ей почти идеальной.
И тут же следом, как ледяная вода за шиворот:
«Меня только что взяли на пожизненную работу уборщицей. С хорошим окладом и соцпакетом. Хоть на диване лежи, но на его диване, в его квартире, по его графику».
Она вышла на своей станции и долго стояла на морозе, не решаясь спуститься в подземный переход.
Праздники прошли тихо. Андрей написал первого января: «С Новым годом, Марина. Простите, если наговорил глупостей». Она ответила: «С Новым годом. Всё в порядке». И больше ничего. Ни он, ни она.
А в первую после праздников пятницу всё решилось само собой. Не так, как она ожидала.
Марина открыла дверь своим ключом и услышала на кухне женский голос. Высокий, уверенный, с хозяйскими нотками.
— Андрюша, ну я не понимаю, зачем тебе столько места, если ты тут не живёшь… О, здравствуйте. Вы, наверное, девушка по уборке?
В дверях кухни стояла ухоженная женщина лет пятидесяти в кашемировом кардигане. Андрей за её спиной выглядел как школьник, к которому неожиданно нагрянула завуч.
— Марина, это моя старшая сестра Инна. Приехала из Екатеринбурга на пару дней.
— Очень приятно, — сказала Марина.
— Мне тоже, — Инна окинула её взглядом с ног до головы, будто оценивала товар в магазине. — Девушка, раз уж вы тут. Вы окна моете? А то у Андрюши окна ужас какие. И в ванной, я смотрю, затирка потемнела. И ещё, — она открыла холодильник, — это вы готовили? Жирновато. Ему с его желудком такое нельзя. Вы в следующий раз на пару делайте, хорошо?
Марина посмотрела на Андрея. Он стоял и молчал. Нет, он не соглашался с сестрой. Но и не возражал. Просто стоял, растерянно переводя взгляд с одной на другую.
— Окна не входят в мой договор, — спокойно сказала Марина. — А готовка тем более. Извините, мне нужно работать.
Она убиралась молча, быстро, профессионально. Инна ходила следом и делала замечания. Андрей два раза пытался что-то сказать, но сестра его перебивала. Когда Марина уже надевала пуховик в прихожей, он вышел к ней.
— Марина, простите. Инна… она такая. Она всегда такая.
— Андрей, всё нормально. Правда.
— Нет, не нормально. Я должен был ей сказать…
— Что сказать? — Марина застегнула молнию и посмотрела ему прямо в глаза. — Кто я вам? Что вы должны были ей сказать? Что я не девушка по уборке? Но я ведь и есть девушка по уборке, разве нет?
Он открыл рот и закрыл. Марина кивнула и вышла.
— Светлана Аркадьевна, я хочу, чтобы вы передали Громова другому сотруднику.
Менеджер подняла глаза от компьютера и сняла очки.
— Мариночка, что случилось? Он себе что-то позволил?
— Нет. Ничего не позволил. Просто… я так больше не могу. Личное.
Светлана Аркадьевна посмотрела на неё долгим взглядом женщины, которая двадцать лет руководит клинингом и видела всякое.
— Понятно. Ты там, небось, ещё и напрямую подрабатывала?
Марина покраснела.
— Ладно, я не спрашивала, ты не отвечала, — вздохнула менеджер. — Но ты помнишь, что подписывала. Ты у нас самозанятая по договору оказания услуг, и там чёрным по белому написано: работа с клиентом компании в обход компании — это расторжение договора и неустойка. Я закрою глаза, потому что ты у меня лучшая. Но больше так не делай. Отдам его Зинаиде Павловне. Она мужчин не любит с девяносто восьмого года, у неё иммунитет.
Андрею Марина написала коротко: «Андрей, я больше у вас не работаю. Ни по договору, ни напрямую. Рубашки заберите в химчистке на Садовой, последнюю партию я оплатила. Спасибо вам за всё».
Он позвонил через пять минут. Она не взяла. Потом ещё раз. Потом пришло сообщение: «Марина, пожалуйста, давайте поговорим». Она не ответила.
— Ты правильно сделала, — сказала мама. — Если ты ему нужна как человек, он найдёт способ.
— А если не найдёт?
— Значит, ему нужна была прислуга. И ты сэкономила себе годы жизни. Поверь, я знаю, о чём говорю. Я на твоего отца тридцать два года стирала.
— Мам, вы же любили друг друга.
— Любили. Но стирала всё равно я.
Первые две недели были самыми тяжёлыми. Марина ходила к своим профессорам, к айтишникам, к генеральской вдове, улыбалась, протирала пыль и каждую минуту проверяла телефон. Андрей больше не писал. Точнее, написал один раз, в третьем часу ночи: «Я понял». И всё. Что именно он понял, не объяснил.
— Вот видишь, — сказала Ленка, — понял он. Понял, что помощница ушла, надо новую искать.
— Лен, может, не надо так?
— Надо, Марин. Ты мне потом спасибо скажешь.
А ещё через неделю Светлана Аркадьевна вызвала Марину к себе и с каким-то странным выражением лица протянула ей распечатку.
— Вот. Почитай. Отчёт Зинаиды Павловны по Громову.
Марина взяла лист. Зинаида Павловна, женщина пятидесяти восьми лет с характером прапорщика, писала без знаков препинания, но очень выразительно:
«Клиент постоянно дома в моё рабочее время ходит по пятам спрашивает как правильно отстирать воротник я сказала не моя обязанность спросил не знаю ли я как варить борщ я сказала интернет есть потом спросил не знаю ли я где живёт Марина я сказала персональные данные не разглашаю. Клиент странный но вежливый. Прошу доплату за вредность».
Марина прочитала это три раза. На третьем не выдержала и рассмеялась. Светлана Аркадьевна тоже улыбалась.
— Мариночка, я, конечно, в личное не лезу. Но мужчина, который спрашивает у Зинаиды Павловны, как варить борщ, либо очень голодный, либо очень влюблённый. А от голода он, насколько я знаю, не страдает. У него ресторан внизу.
Андрей позвонил в пятницу вечером. Марина смотрела на экран секунд двадцать, потом взяла трубку.
— Марина, не бросайте трубку. Пожалуйста. Дайте мне две минуты.
— Слушаю.
— Я хочу пригласить вас в ресторан. Не к себе домой. Не убираться. Не готовить. Просто поужинать. Вы и я. Как люди.
— Андрей…
— Я знаю, что вы думаете. Что мне нужна была домработница, а не вы. Я тоже об этом думал. Три недели думал. И знаете что? Зинаида Павловна прекрасно убирает. Честно. Лучше, чем вы, уж простите. У неё даже плинтуса блестят. А мне всё равно плохо. Значит, дело было не в плинтусах.
Марина молчала. Он тоже помолчал, а потом добавил уже совсем другим голосом:
— И ещё. Я вам тогда соврал. Никаких документов я не забывал. За неделю до этого я пришёл домой, а на подоконнике в стакане с водой стоит ветка рябины. С ягодами, под снегом, видно, где-то подобранная. И я подумал: какой человек станет ставить рябину в чужой квартире? Мне захотелось посмотреть.
Марина вспомнила. Конец ноября, первый снег, ветер. У его подъезда валялась обломанная ветка рябины, красная на белом, и ей стало её жалко. Она принесла её наверх и поставила в стакан. И совсем про это забыла.
— Хорошо, — сказала она. — В субботу. В семь.
Ресторан был небольшой, грузинский, без пафоса. Андрей пришёл раньше и встал, когда она вошла. Марина сразу заметила две вещи. Первая — он волновался и крутил в руках салфетку. Вторая — на нём была рубашка. Розовая. Бледно-розовая, в разводах.
— Андрей, — медленно сказала она, садясь. — Это что?
— Это рубашка, — гордо сказал он. — Белая. Была. Я её сам постирал.
— С чем?
— С красным носком. Одним. Не знаю, откуда он взялся. У меня нет красных носков. Думаю, он из параллельной вселенной.
Марина закрыла лицо руками и засмеялась. Смеялась так, что официант принёс воды, не спрашивая.
— Я её три раза перестирывал, — продолжал Андрей с каменным лицом. — И каждый раз она становилась всё розовее. Зинаида Павловна сказала, что руки у меня растут, как у пингвина, но это она неофициально, в отчёт не записывала. Я решил: если приду в ней, вы хотя бы поймёте, как мне без вас тяжело.
— Андрей, у вас сто двадцать сотрудников. Вы замминистра на юбилее очаровали. А рубашку постирать не можете.
— Замминистра очаровали вы. Галстуком. Я там только стоял.
Потом они говорили. Долго. Про Инну, которая после того дня впервые за сорок лет услышала от младшего брата твёрдое «нет» и уехала в Екатеринбург обиженная, но задумчивая. Про его бывшую жену, которая ушла, потому что он «женат на работе». Про её школу. Про маму, которая до сих пор не может пережить, что дочь моет полы.
— Марина, я хочу сказать одну вещь, а вы меня не перебивайте, — сказал он, когда принесли хачапури. — Тогда, под Новый год, я сказал глупость. Про «увольняйтесь, закрою потребности». Я потом сам понял, как это звучало. Как будто я вас на работу беру. А я ведь не это имел в виду. Я просто не знал, как сказать то, что имел в виду. Я, знаете, последний раз женщину на свидание звал лет пятнадцать назад. И это была моя будущая бывшая жена.
— А что вы имели в виду?
Он покраснел. Андрей Громов, сорок два года, своя проектная компания, покраснел, как пятиклассник.
— Что вы мне нравитесь. Не рубашки. Не борщ. Хотя борщ тоже. Но вы отдельно. Вы, которая ставит рябину в чужой квартире. Вы, которая смеётся, когда я говорю, что гиперактивный. Вы, которая сказала моей сестре «не входит в мой договор» таким голосом, что она, по-моему, до сих пор вздрагивает.
Марина долго молчала. Потом взяла его руку. Просто взяла, через стол.
— Андрей. Давайте договоримся сразу. Я буду приходить к вам. В гости, понимаете? В гости. Не по вторникам и пятницам, а когда захочу. И вы ко мне. У меня, между прочим, тоже двушка, только ремонт попроще.
— Договорились.
— Рубашки сдаёте в химчистку. Она на Садовой, я вам адрес скину. Там отлично стирают, даже розовые.
— А борщ?
— Борщ по праздникам. И вместе. Я режу свёклу, вы капусту. Будете учиться.
— Это расслабляет, — серьёзно кивнул он.
— Вот именно. Монотонная моторная деятельность.
Ленка слушала рассказ с открытым ртом, забыв про пирожное.
— Ну и что, вы теперь встречаетесь?
— Лен, мы ходим в театр. На «Ревизоре» были. Представляешь? Я его пятнадцать лет не видела.
— И как?
— Андрей сказал, что Хлестаков — типичный субподрядчик. Он так смеялся, что полный зал оглядывался.
— А убирает у него кто?
— Зинаида Павловна. Она его теперь, по-моему, даже полюбила. Говорит, первый клиент, который хорошо платит и при этом не лезет с разговорами. С разговорами он теперь ко мне лезет.
Мама отреагировала по-своему. Когда в апреле Андрей первый раз приехал к ней на дачу знакомиться, он привёз торт, цветы и набор садовых пил для обрезки яблонь, потому что Марина между делом обмолвилась, что старые совсем затупились. Галина Петровна весь вечер смотрела на него с подозрением бухгалтера, у которого не сходится баланс. А когда он уехал, позвонила дочери.
— Ну что я могу сказать… Человек вроде нормальный. Вежливый. Пилы выбрал хорошие. И посуду за собой помыл, сам, я даже не просила.
— Мам, это я его научила.
— Вот! — торжествующе сказала Галина Петровна. — Вот, Мариночка! Вот для чего нужно было педагогическое образование!
Марина засмеялась и не стала спорить. В шкафу у Андрея до сих пор висела та самая розовая рубашка. Он отказался её выбрасывать. Сказал, что это его самое честное признание в любви, и пусть висит.
Иногда, приходя к нему в гости, Марина открывала этот шкаф, смотрела на рубашку и думала о том, как легко было тогда согласиться. Увольняйся, лежи на диване, я закрою все твои потребности. Как заманчиво это звучало и как быстро превратилось бы в клетку, пусть и золотую, пахнущую кондиционером для белья.
Мама была права. Функцию можно заменить. Её и заменили, Зинаидой Павловной, и плинтуса у него теперь блестят.
А Марину заменить не получилось.
– Ты меня унизила перед ментами! Мама давление словила! Давай поговорим, – раздражённо писал он с разных номеров.