— Триста восемьдесят тысяч, Алла. Я назвал сумму вслух, и ты даже не сбилась.
— Ты просто завидуешь, что я расту, а ты как сидел в своём гараже, так там и сидишь.
Десять лет их брака держались на воскресеньях. В субботу Андрей был на заводе или в гараже, Алла — в салоне, а в воскресенье на кухне варился борщ, и это никем не обсуждалось.
Готовила Алла. Чинил Андрей — от смесителя до соседского приёмника, потому что за двадцать лет на заводе научился разбираться и в резьбе, и в плате.
Ипотеку он закрыл на два года раньше срока. Принёс справку, положил на стол рядом с солонкой и стал ждать.
— Это что? — спросила Алла, не поднимая глаз от телефона.
— Всё. Квартира наша.
— Ага. Молодец. Слушай, а ты хлеб взял?
Хлеб он не взял. Больше про справку в доме никто не вспоминал, и она так и лежала в ящике с гарантийными талонами.
Зимой у Аллы появилось новое слово — «ресурс».
— У меня ресурса нет, Андрюш, — говорила она, разуваясь в прихожей. — Я весь день с людьми. Я себе больше ничего не должна.
— Кастрюлю ты кому должна?
— Вот об этом Виолетта и говорит. Ты меня обесцениваешь.
Виолетта вела женский марафон, вела его из квартиры с белыми стенами, и Алла смотрела эфиры в наушниках, шевеля губами.
Сначала пропал борщ. Потом из холодильника пропали продукты, из которых борщ варят.
— Купи по дороге, тебе же всё равно мимо, — сказала Алла.
— Мне не мимо.
— Ну ты мужчина, ты придумаешь.
В феврале начала заходить Римма Петровна — без звонка, с ключом, который ей когда-то дали на всякий случай.
— Доченька моя устала, — говорила тёща, снимая пальто. — Она не прислуга, Андрюшенька. Прислугу нанимают, а жену берут.
— Берут, — соглашался Андрей. — А кормят кто?
— Мужчина в доме и должен кормить. У меня в столовой знаешь какие мужики у плиты стояли.
— Им за это платили.
— Ой, ты всё в деньги переводишь. Скучный ты стал.
В марте Кирилл начал сам жарить себе яичницу, а Соня научилась есть хлопья без молока, потому что молоко кончалось к среде.
Воскресенье было в конце апреля, обычное, серое. Дети играли в комнате с двух часов и к четырём начали ходить вокруг холодильника.
— Пап, есть хочется.
— Иди к маме.
Алла лежала на диване с телефоном, закинув ногу на подлокотник, и на экране у неё что-то беззвучно двигалось.
— Я не буду стоять у плиты в свой выходной, свари детям пельмени, — сказала жена, листая телефон.
— У нас нет пельменей.
— Ну сходи. Тебе же полезно пройтись, ты весь белый.
Пельмени он купил. Варил их сам, солил сам, и Соня сказала, что вкусно, а Кирилл добавил, что вчера было так же.
Вечером на кухне стоял разобранный приёмник соседки — старый «Океан» с треснувшей ручкой. Андрей припаял контакт, воткнул вилку, и приёмник сразу заговорил чужим уверенным голосом.
Шёл радиоспектакль. Мужчина по фамилии Гуськов чинил, доставал, доплачивал и молчал двадцать лет, а жена его в один день сказала, что уходит искать себя, потому что рядом с ним она не живёт, а обслуживается. Гуськов остался в квартире, где всё было починено его руками, перестал топить и умер в феврале, и нашли его по счётчику, который перестал крутиться.
Диктор начал последнюю фразу. Андрей выдернул вилку, договорил за него сам, вслух, в пустую кухню — что чинить можно всё, у чего есть резьба, — и стал собирать корпус.
Утром он отнёс «Океан» соседке и денег не взял. Из крана капало, и смеситель он всё собирался перебрать, да так и не перебрал.
Требование пришло в мае, в конверте, на имя Аллы. Андрей не вскрывал — просто спросил.
— Что за рассрочка?
— Какая рассрочка?
— На конверте написано.
— А, это… это по работе. Курсы.
— Курсы за сколько?
— Андрюш, ну не начинай.
— Алла. За сколько.
Она встала, налила себе воды, поставила стакан и не выпила.
— Тридцать восемь тысяч.
— Тут написано «просрочка по трём договорам».
— Ну три курса. По тридцать восемь.
— Покажи телефон.
— Ты что, следишь за мной?
Телефон он не отобрал. Открыл общую карту на своём, смотрел молча минуты две, листая вниз, вниз, вниз, и палец у него не дрожал.
— Триста восемьдесят тысяч, Алла. Я назвал сумму вслух, и ты даже не сбилась.
— Ты просто завидуешь, что я расту, а ты как сидел в своём гараже, так там и сидишь.
— Триста восемьдесят.
— Это вложение в себя! Виолетта говорит, что женщина должна инвестировать в свою энергию, а не в кастрюли!
— Ипотеку я закрыл на два года раньше. Ты сказала «молодец» и спросила про хлеб.
— Опять ты про эту ипотеку! Сколько можно!
Хлопнула входная дверь — Римма Петровна пришла со своим ключом, в тапках, принесённых из дома в пакете.
— Что за крики? Соседи же.
— Мам, он в моём телефоне копался.
— Я в карте смотрел, — сказал Андрей. — Римма Петровна, вы знали?
— Я? Ну… доченька мне говорила, что учится. Учиться никогда не поздно.
— Вы ей давали деньги?
— Давала немножко.
— Мои. Те, что я вам в январе одолжил на зубы.
Тёща поправила халат, села на табурет и стала смотреть в окно, где ничего не происходило.
— Зубы подождут, — сказала она. — А у дочери судьба решается.
— Судьба.
— Ты не понимаешь женщин, Андрюшенька. Ты станки понимаешь.
— Станки честнее.
— Вот! — Алла хлопнула ладонью по столу. — Вот об этом я и говорю! Ему железо дороже семьи!
— Что ты предлагаешь, — сказал Андрей. — Ты уже придумала. Говори.
— Продай гараж.
На кухне капал смеситель, и Соня в коридоре перестала возить машинку по плинтусу.
— Гараж отцовский.
— Отца двенадцать лет нет, а долг сейчас. Там железки твои и всё. Продашь — и закроем, и ещё останется.
— Правильно, — вставила Римма Петровна. — Гараж — это баловство. Мужики там водку пьют.
— Я там работаю. С этого гаража мы три года ели, когда завод стоял.
— Ой, ну сколько можно вспоминать, — сказала Алла. — Мы живём сегодня.
— Сегодня вы хотите отдать мой гараж за твою Виолетту.
— Она не «твоя Виолетта», она наставник!
— Как её фамилия?
— Что?
— Фамилия наставника, которому ты отдала триста восемьдесят тысяч. Скажи фамилию.
Алла открыла рот, закрыла, взяла стакан и всё-таки выпила воду.
— У неё псевдоним, — сказала она наконец.
Спать в ту ночь Андрей не лёг. Он сидел на кухне, писал на обороте гарантийного талона столбик цифр и три раза его переписывал, потому что первые два раза не сходилось.
Утром позвонил в кооператив Мишке — тот два года просил станок. Разговор был короткий, как всегда с Мишкой.
— Возьмёшь бокс со всем железом?
— С «шестнадцатым» вместе?
— Со всем. Кроме ручного.
— Ты пьяный?
— Я на работе.
Мишка приехал в четверг, ходил, трогал, цокал языком и торговаться почти не стал. Деньги привёз пятитысячными, в пакете из «Пятёрочки», и они пересчитали их прямо на верстаке.
— Андрюх, ты не сгоряча?
— Нет.
— А то потом не купишь обратно.
— Знаю.
Ключи от бокса он отдал сразу, а инструмент сложил в две сумки: та, что потяжелее, — с тисками и головками, полегче — с паяльной станцией, обмотанной футболкой. Часть денег отложил себе в нагрудный карман, ещё в гараже, при Мишке.
Дома он положил пакет на кухонный стол и позвал Аллу.
— Здесь на все три договора и на пени, я посчитал с запасом. Закроешь завтра сама, я не пойду.
— Ты продал? — Алла подошла к пакету, но не тронула его. — Правда продал?
— Правда.
— А остальное где?
— Остальное я забрал. Мне на дорогу и на первое время.
— Ну вот. Ну вот видишь, а орал вчера.
— Ключи от машины оставь себе. Кредит я дозакрою переводами, три платежа осталось.
— В смысле «оставь себе»? Она и так на мне.
— Знаю. Я говорю, чтобы ты не искала их у меня.
Алла засмеялась коротко, неуверенно, и посмотрела в коридор, где стояли две сумки.
— Ты что, обиделся?
— Квартира остаётся тебе и детям. Я ничего делить не буду, суетиться тоже.
— Андрюш, ну хватит спектаклей.
— Кирилл, Соня! — крикнул он в комнату. — Идите сюда.
Дети пришли, и Соня сразу села ему на колено, а Кирилл встал у косяка, как взрослый.
— Я уезжаю работать. Далеко и надолго.
— На вахту? — спросил Кирилл.
— Вроде того. Телефон у тебя есть, звони в любое время. Хоть ночью.
— А ты вернёшься?
— Я буду отвечать всегда. Это точно.
Римма Петровна пришла в шесть, посмотрела на пакет, на сумки, на дочь и всё поняла быстрее дочери.
— Куда ты собрался на ночь глядя?
— На поезд.
— Люди же спросят.
— Скажете, что спился, — ответил Андрей. — Вам так удобнее.
В прихожей он присел зашнуровать ботинки, и Алла стояла над ним, скрестив руки.
— Ты понимаешь, что ты сейчас делаешь? Ты бросаешь семью!
— Я закрыл твой долг, оставил вам квартиру и машину. Это не бросок, это расчёт.
— И что мне людям говорить?
— Что хочешь.
Он поднял сумки, дошёл до двери, положил ключи на тумбочку.
— Чинить можно всё, у чего есть резьба, — сказал он и вышел.
Долги Алла закрыла, а канал Виолетты закрылся сам, вместе с чатом и записями эфиров. Римма Петровна рассказывает у подъезда, что зять сгинул, и с сентября варит внукам суп два раза в неделю. Кириллу каждое воскресенье приходит сообщение из трёх слов и фотография станка.
Осенью заводской снабженец, вернувшись из командировки, сказал в курилке, что видел Кравцова в Калининграде: маленькая мастерская у рынка, окно во двор, и от руки на двери написано — «Чиню всё, кроме людей».
Ты, главное, не нервничай. Мы надолго, но бесшумно — подмигнул гость, включая телевизор на полную