Геннадий почуял неладное ещё на лестнице. Из-под двери тянуло ванилью и сдобой так густо, что голодный после смены мужчина сам не заметил, как перешёл с шага на рысь, и в прихожую влетел с лицом человека, которого сейчас будут кормить пирожными.
В прихожей стояли две коробки с маркетплейса. На одной лежала его шапка, а вторая была подписана маркером: «ФОРМЫ. НЕ СТАВИТЬ СВЕРХУ». Сверху стоял его ботинок. Геннадий виновато переставил ботинок на пол и пошёл на запах.
На кухне запах сгустился до такой степени, что хотелось уже не есть, а чихать. На плите стояли две кастрюли, и к каждой крышке скотчем была приклеена бумажка «НЕ ЕСТЬ». Буквы были выведены тем самым почерком, которым Людмила Сергеевна всю жизнь писала в дневниках «Родители, зайдите в школу», и подчёркнуты дважды красной ручкой. Геннадий на всякий случай всё-таки приподнял крышку. Внутри застывала розовая масса, похожая на кисель, который в последний момент передумал быть киселём.
А посреди стола, на том самом блюде, на котором они тридцать восемь лет подряд выносили к Новому году «Наполеон», лежали эклеры, пухлые, в шоколадной глазури.
С утра у Геннадия во рту не было ничего, кроме двух бутербродов и беляша с фудкорта, а часы показывали почти восемь. Задавать себе лишние вопросы он не стал, взял эклер и откусил сразу половину.
Эклер оказался плотным и прохладным, а на вкус в точности напоминал кусок мыла, который долго уговаривали притвориться пирожным.
— Люда, — просипел Геннадий, отплёвываясь над раковиной. — Люда, ты меня травить начала?
Людмила появилась в дверях с кольцевой лампой, которую несла перед собой, как олимпийский факел.
— Гена, ты что наделал? Это «Эклер ванильный», я его три дня сушила. Триста восемьдесят рублей, между прочим.
— А зачем мыло лежит на блюде, как еда?
— Потому что это фон. Я снимаю для карточки товара. На блюде смотрится по-домашнему, покупатель видит, что вещь сделана с душой.
— Покупатель видит, а муж ест, — Геннадий полоскал рот прямо из-под крана. — У меня теперь во рту пена. Я сейчас разговаривать буду пузырями.
— Не выдумывай, основа косметическая, ничего тебе не будет. Только больше не кусай. Их было шесть, а теперь пять с половиной.
— А поесть что-нибудь, что не надо фотографировать, у нас есть?
— Пельмени в морозилке.
Геннадий оглядел плиту.
— Варить их в чём?
— Странный вопрос. В кастрюле.
— В какой? Большая у тебя на водяной бане, маленькая под розовым киселём.
— Это не кисель, это «Клубника со сливками». И маленькая кастрюля теперь техническая, Гена, из неё есть нельзя, там отдушка.
— А сотейник?
— В сотейнике красители.
— Ковшик?
Людмила задумалась.
— Ковшик у меня под глицерин.
Геннадий оглядел химическую лабораторию, в которую за два месяца превратилась его кухня. Потом достал из морозилки пачку пельменей и налил воды в электрический чайник.
— Ты что задумал? — насторожилась Людмила.
— Ужин. Как в общежитии в восемьдесят третьем.
— Гена, ты мне чайник испортишь.
— Это не чайник, — с достоинством сказал Геннадий, высыпая пельмени в кипяток. — Это теперь моя техническая посуда. Из него пить нельзя.
Чайник честно закипал и выключался, а Геннадий снова и снова давил на кнопку с упорством человека, которому больше нечего терять. Минут через пятнадцать он выудил вилкой пельмени, слипшиеся в одну большую дружную семью, и сел ужинать, предварительно понюхав тарелку.
— Люд, давай поговорим, пока у тебя ничего не застывает.
— У меня всё время что-то застывает, Гена. Это непрерывный процесс.
— Вот про процесс и поговорим. Ты весной проводила последний выпуск, ушла из школы, я обрадовался. Думаю, отдохнёт человек. Первый месяц ты спала до десяти. Второй месяц перемыла люстру по одной висюльке и разобрала антресоли, письма мои армейские нашла, мы их вслух читали, я тоже радовался. А на третий месяц к тебе пришла Вика.
— Вика Кузнецова, — сразу потеплела Людмила. — Одиннадцатый «Б». Органику три четверти пересдавала, я с ней намучилась. А теперь у неё своё дело, двадцать видов мыла на маркетплейсе и отзывы одни пятёрки. Сидела вот тут, на твоём месте, и говорила: «Людмила Сергеевна, вы же нам реакцию омыления объясняли, вам сам бог велел».
— Вот пусть бог и ужинает.
— Гена, не начинай.
— Я не начинаю, я продолжаю. У нас два месяца дома едой не пахнет. У нас пахнет то клубникой, то кокосом, то этим, как его.
— Иланг-иланг.
— Вот им. Иду я в торговом центре щиток проверять, а за мной девчонки из «Магнит Косметик» выходят и воздух нюхают. «Геннадий Борисович, что это у вас за аромат, мы таких не завозили». А это рубашка моя. Ты её вместе со своими тряпками для форм постирала.
— Так это же реклама, — оживилась Людмила. — Ты им сказал, где купить?
— Я сказал, что жена у меня химик. Они отошли подальше.
— Очень смешно.
— Сколько ты заработала, химик?
— Пока я вкладываюсь. На старте все вкладываются.
— И во сколько обошлось?
— Двадцать восемь тысяч, — честно призналась Людмила и тут же добавила: — Но формы силиконовые, им сносу нет.
— А продала на сколько?
— Четыре куска. Один Оля взяла, один тётя Нина с пятого этажа, а ещё два взяла Викина мама.
— То есть продала дочке, соседке и маме конкурентки.
— Гена, все с чего-то начинают.
— Это я понимаю. Только почему начинают всегда с моих кастрюль?
Людмила поставила лампу на холодильник и села напротив.
— Ты знаешь, сколько лет я вставала в шесть утра? Тебе завтрак, Оле кашу, потом первый урок, потом педсовет, потом тетради до ночи, а между тетрадями котлеты. Я первый раз в жизни делаю что-то, потому что мне самой интересно. Не потому что надо и не потому что по программе положено. А ты мне про кастрюли.
— Я не про кастрюли. Я про то, что ты в этом мыле утонула и меня за собой тянешь.
— В мыле ещё никто не тонул, Гена. Поскальзывались, это да, бывало.
Она забрала лампу и ушла фотографировать оставшиеся пять с половиной эклеров. Геннадий трижды вымыл чайник и вскипятил в нём воду для чая. Чай получился с лёгким привкусом пельменей, но это был хотя бы человеческий привкус.
***
Утром Геннадий залил чай в термос, тот самый, на который внук Тимоша летом на даче налепил зелёного динозавра и пририсовал ему фломастером пятую ногу, «чтобы не падал». Динозавр за осень облез, но держался.
В обеденный перерыв Геннадий открутил крышку в подсобке и принюхался. Чай пах ванилью.
— Борисыч, — сказал Рустам, который сидел напротив и ел шаурму, — у тебя чай мылом пахнет.
— Я в курсе.
— А чего так?
— Того. Жена термос в той же раковине мыла, где у неё формы отмокают.
Рустаму было двадцать семь, в торговом центре он работал второй год. Шаурму ел пять дней в неделю, а на все жизненные вопросы отвечал коротко.
— Ну скажи ей.
— Говорил.
— Ну ещё скажи.
— Рустам, ты не понимаешь. Человек всю жизнь детям про реакции рассказывал, а теперь сам реакции проводит у меня на плите. Она горит. Ты видел когда-нибудь, как горит учительница химии?
— Нет.
— И не надо тебе.
Рустам вытер руки салфеткой и немного подумал.
— У нас в подъезде тётя Фарида свечки делала. На маркетплейсе продавала. Ей одну плохую оценку поставили, она неделю ревела, потом всё бросила. Сейчас просто на работу ходит.
Геннадий медленно закрутил термос.
— И из-за этого бросила?
— Ну да. Там же рейтинг. Одна единица, и тебя уже никто не видит, ты где-то в конце списка.
— Рустам, — очень мягко сказал Геннадий, — а ты мыло любишь?
— Нормально. У меня есть.
— А ещё одно хочешь?
Рустам посмотрел на него так, как смотрят на щиток, из которого пахнет палёным.
— Борисыч, ты чего придумал?
Объяснял Геннадий долго и с чувством и в процессе сам почти поверил, что старается исключительно ради жены. Она же до часу ночи над этими формами сидит, спину гнёт. Ну расстроится денёк, зато потом выдохнет, отдохнёт по-человечески. А что кастрюли освободятся, так это уже заодно.
— Как-то не по-людски, — сказал Рустам.
— Не по-людски, Рустам, это когда мужик в шестьдесят три года пельмени в чайнике варит. А тут восстановление справедливости.
— Ну не знаю.
— Я тебе мыло оплачу. И на шаурму сверху.
Рустам вздохнул и открыл приложение маркетплейса.
— Какое брать?
— Любое. Только не эклер, эклер я уже пробовал.
Рустам полистал карточки и ткнул пальцем в розовое.
— Вот это красивое. «Клубника со сливками».
Геннадий перевёл ему шестьсот рублей и подписал перевод: «За вредность».
***
Заказ поступил в тот же вечер. Сначала на кухне что-то упало, а потом в комнату влетела Людмила с телефоном в вытянутой руке.
— Гена, у меня заказ.
— Опять Викина мама?
— Настоящий. «Клубника со сливками», одна штука. Не от Оли, не от тёти Нины и не от Викиной мамы. От незнакомого человека.
Геннадий подумал, что незнакомый человек сейчас, скорее всего, доедает очередную шаурму, и кивнул как можно равнодушнее.
— Поздравляю.
— Ты не понимаешь. Человек зашёл, увидел, выбрал из сотни других и купил моё. Просто потому что понравилось.
— Ну, может, ему просто красивое надо было, — осторожно сказал Геннадий.
— Конечно, красивое. Я эту клубнику три раза переделывала.
Дочери она позвонила прямо из комнаты, по громкой связи, чтобы муж тоже слышал, какой исторический момент происходит в их семье.
— Мам, поздравляю, — сказала Оля. — Видишь, а ты переживала. А папа как?
— Папа рядом, слушает.
— Пап, ты гречку тогда сварил?
— Сварил, — буркнул Геннадий.
— Это ещё что за новости? — не поняла Людмила.
— Он мне на прошлой неделе звонил, спрашивал, сколько воды на стакан, — засмеялась Оля. — Я говорю: «Пап, тебе шестьдесят три года». А он: «В армии варил, но там прапорщик рядом стоял».
— Гена, а почему ты мне не сказал, что гречку хочешь?
— Ты была занята. У тебя застывало.
В тот вечер Людмила устроила праздничный ужин. Свои кастрюли она сдвинула на дальние конфорки и на освободившихся пожарила отбивные с картошкой по-деревенски. Из духовки пахло пирогом с капустой, которого в доме не было с августа. Подкладывая мужу добавку, Людмила рассказывала, как упакует заказ.
— Пять слоёв пупырки, сверху крафтовая бумага и бечёвка. И ещё маленькую клубничку положу в подарок, это называется комплимент от мастера. И записочку: «Спасибо, что выбрали меня. Мойтесь с радостью».
— Люд, в такой упаковке можно сервиз по почте отправлять.
— Пусть видят, что человек старался.
Отбивная была идеальная, ровно такая, по каким Геннадий скучал два месяца. Только почему-то каждый кусок давался ему так, будто он ел в долг, причём у собственной жены и под очень нехороший процент.
— Раз берут, надо расширяться, — продолжала Людмила. — Я сегодня ещё двенадцать форм заказала и пять кило основы. Ты знаешь, как мыло к Новому году на подарки разбирают? Вика говорит, в декабре упаковывать не успеваешь. Поставлю стеллаж вон туда, где у тебя хлебница.
— А хлебница куда?
— На балкон. Хлебу всё равно, а мылу температура нужна.
Геннадий представил себе кухню в декабре, где на чайнике висит табличка «НЕ ПИТЬ», а сам он стоит на балконе возле хлебницы и отрезает себе горбушку. Он вышел в прихожую и написал Рустаму: «Всё в силе». Рустам прислал в ответ смайлик, похожий на шаурму.
***
Рустам забрал посылку в пятницу утром и принёс на работу целой и невредимой, во всех пяти слоях пупырки.
— Борисыч, тут записка, — сказал он, разматывая бечёвку. — «Мойтесь с радостью». И клубничка ещё маленькая. Это мне?
— Это комплимент от мастера.
— Приятно, — сказал Рустам и положил клубничку в карман.
Геннадий поставил на стол термос, налил себе ванильного чаю и кивнул на телефон.
— Пиши. Мыло плохое.
— Так коротко нельзя. Короткие никто не читает.
— Пиши длинно. Мыло очень плохое.
Рустам посмотрел на него с сочувствием и пошёл к раковине. Вернулся он, нюхая собственные ладони, которые только что намылил клубникой со сливками.
— Борисыч, оно вообще-то нормально мылится. И пахнет вкусно.
— Это тебе кажется. Пиши: пены ноль.
— Так пена есть.
— А ты пиши. Пахнет не клубникой, а освежителем из маршрутки. Форма красивая, но толку никакого. И в конце совет продавцу: лучше бы мужа нормально кормила.
Рустам перестал печатать.
— А откуда покупатель знает, что у неё муж есть?
— У всех муж есть. Пиши, не отвлекайся.
— Сколько звёзд?
— Одну.
— Может, две? Красивое же.
— Одну, Рустам. Две — это уже похвала.
Рустам поставил одну звезду. Потом сказал, что с фоткой отзыв показывают выше, подвинул мыло к свету и сфотографировал. Геннадий в это время дул на чай и думал о том, что стеллажа в декабре не будет и хлебница останется на своём законном месте.
— Отправил, — сказал Рустам. — Борисыч, мне как-то не по себе.
— Мне тоже, — честно ответил Геннадий и закрутил термос.
Вечером он слышал, как на кухне пиликнул телефон. Потом стало тихо, и тишина тянулась так долго, что Геннадий не выдержал и пошёл посмотреть.
Людмила сидела над телефоном.
— Гена, мне отзыв написали.
— Какой?
— Прочитай.
Геннадий сделал вид, что читает, и даже пошевелил губами, хотя знал этот текст наизусть, вместе с запятыми.
— Ну дурак какой-то написал. Мало ли дураков.
— Это не дурак, Гена. Это покупатель. Мой первый настоящий покупатель. Он ради меня в пункт выдачи ходил.
Про шаурму Геннадий решил промолчать.
Людмила сняла с крышек бумажки «НЕ ЕСТЬ» и выбросила в ведро. Потом перемыла всю свою технику, до последнего ковшика. Коробки с формами она составила в прихожей одну на другую, а сверху поставила новые, которые днём забрала из пункта выдачи и даже не успела открыть.
— Всё, Гена. Закрываю лавочку. Можешь радоваться.
— Люд, ну зачем сразу закрывать.
— Затем. Мне шестьдесят лет, я не собираюсь выслушивать от чужих людей, как мне мужа кормить.
А потом сварила суп. Настоящий, с фрикадельками.
Следующие три дня Геннадий жил так, как мечтал последние два месяца. Утром его ждал завтрак, вечером ужин из трёх блюд. Рубашки висели на плечиках отглаженные и пахли одним порошком, а чайник снова стал просто чайником.
Только разговаривала с ним жена, как с родителями двоечника на собрании, вежливо и строго по существу.
— Добавки положить?
— Положи.
— Хлеба?
— Не надо.
— Как скажешь.
После ужина Людмила садилась перед телевизором и смотрела всё подряд, даже передачу про ремонт загородных домов, которую раньше называла «стройкой для бедных духом». Кольцевая лампа стояла на холодильнике выключенная, Вика не звонила. В квартире было так сыто и так тоскливо, что на третий вечер Геннадий поймал себя на том, что стоит в ванной и нюхает полотенце в надежде найти там хоть немного манго. Полотенце пахло порошком.
Он позвонил Рустаму, чтобы тот срочно исправил оценку, но Рустам с понедельника взял отгулы на неделю и уехал к родителям под Ростов Великий, где связь ловилась только на крыше бани.
— Борисыч, — кричал он сквозь треск, — в субботу вернусь, исправлю. А чего, плохо всё?
— Всё хорошо, Рустам. Кормят как в санатории. Хоть волком вой.
***
Людмила честно продержалась до среды. В среду, пока муж был на работе, она протирала пыль на нераспечатанных коробках в прихожей и зачем-то открыла тот отзыв ещё раз. Захотелось хотя бы посмотреть, как её клубника выглядит в чужих руках. Она увеличила фотографию.
Клубника выглядела прекрасно, хоть сейчас на обложку. Лежала она на сером столе с облупленным краем, а рядом, немного не в фокусе, стоял термос с зелёным облезлым динозавром. Ног у динозавра было пять.
Людмила перевела взгляд на имя покупателя, а потом ещё раз перечитала последнюю строчку про мужа, которого надо нормально кормить. Всю жизнь она ловила на контрольных списывание и прекрасно знала, что попадаются не на ответах, а на мелочах. Однажды у неё целый десятый «А» погорел на лишней стрелочке в уравнении, которую отличница поставила по ошибке, а остальные старательно скатали.
Она набрала дочь.
— Оль, а как зовут парня, с которым папа работает? Который всё время шаурму ест?
— Рустам, кажется. А что?
— Ничего. Проверяю одну реакцию.
Над ответом продавца Людмила просидела час и переписала его раз пять, как в молодости переписывала речь для первого родительского собрания.
Геннадий пришёл домой в семь и с порога понял, что в доме что-то поменялось. В квартире снова пахло ванилью. На кухне, на праздничном блюде, лежал один-единственный эклер.
— Это ужин, — сказала Людмила. — Садись.
— Люд, это мыло.
— Почему сразу мыло? Может, это эклер. Ты у нас специалист, ты пробовал.
Геннадий сел, но эклер на всякий случай отодвинул.
— Лучше посмотри, какую красивую фотографию моей клубники покупатель сделал. Я увеличила, чтобы все детали было видно.
Динозавр смотрел на Геннадия с экрана всеми пятью ногами.
— Мало ли термосов с динозаврами.
— С пятой ногой? Которую Тимоша фломастером дорисовал, «чтобы не падал»?
— Может, у Рустама тоже внук есть.
— Рустаму двадцать семь лет, Гена.
— Значит, рано начал.
Людмила забрала телефон.
— Тогда слушай, что я ему ответила. «Рустам, спасибо за отзыв и за фото. Мыло на нём получилось замечательно, вы прекрасный фотограф. Отдельный привет вашему термосу с пятиногим динозавром, мы с ним давно знакомы. Совет учтём: мужа с сегодняшнего дня кормим так, как он заслужил».
Геннадий посмотрел на эклер, потом на жену.
— Ладно. Это я.
— Догадалась уже. Я понять хочу, зачем.
— Люд, я хотел как лучше.
— Ты хотел как раньше.
Геннадий открыл рот и снова закрыл. Возразить было нечего, а молчать он не умел.
— А что плохого было раньше? Нормально жили, ужинали вместе, кастрюли были кастрюлями.
— Раньше, Гена, я всю жизнь делала то, что надо. А тут первый раз взялась за то, что хочу. И ты мне это зарубил за триста восемьдесят рублей и шаурму.
— За шестьсот, — машинально поправил Геннадий. — Остальное было на шаурму.
— Ещё и переплатил.
На плите не стояло ни одной кастрюли с отдушкой, и от этого кухня казалась чужой, как номер в гостинице.
— А тебе как жилось эти дни? — спросила Людмила. — Хорошо? Завтрак, ужин, рубашки.
— Плохо было, — признался Геннадий. — Кормишь как в ресторане, а разговариваешь как в налоговой. Я на днях в ванной полотенце нюхал. Манго искал.
Людмила фыркнула, совсем как раньше, когда он на даче путал укроп с морковной ботвой.
— И ещё, — Геннадий полез за своим телефоном. — Девчонки из «Магнит Косметик» до сих пор каждый день спрашивают, где такой аромат взять. И Зоя Михайловна из клининга. Я им ссылку не давал.
— Почему?
— Боялся, что купят. Тогда ты бы в этих формах совсем пропала.
Людмила посмотрела на него так, как смотрела на двоечника, который у доски вдруг выдал правильный ответ и сам этому удивился.
— Значит, так. Рустам исправляет отзыв. Ты покупаешь моё мыло сам, со своей карты, под своим именем и пишешь честный отзыв. Плита делится пополам, две конфорки мои, две твои. А девочкам своим ссылку отправляешь прямо сейчас, при мне.
— А ковшик?
— Ковшик, так и быть, твой. Глицерин я в банку переселю.
— А чайник?
— Чайник нейтральная территория. В нём больше ничего не варят.
Геннадий отправил ссылку девчонкам из «Магнит Косметик» и Зое Михайловне, а потом с надеждой посмотрел на жену.
— А ужин-то какой будет?
— Какой заслужил. Пельмени в морозилке, кастрюля на твоей половине.
***
Через неделю на кухне царил строгий, почти армейский порядок. Левая половина плиты принадлежала производству, правая Геннадию. На его кастрюле висела бумажка, написанная его собственной рукой кривыми печатными буквами: «ЕДА. ГЕНА». Подчёркнуто один раз, зато жирно.
Рустам исправил отзыв в тот же вечер: Геннадий дозвонился до него с пятой попытки, и Рустаму пришлось снова лезть на крышу бани. Теперь мыло в отзыве отлично мылилось и тянуло на пять звёзд, а сам Рустам приносил продавцу извинения. Ответ Людмилы про пятиногого динозавра остался на месте и собрал три десятка отметок «полезно» от людей, которые ничего не поняли, но им очень понравилось.
Девчонки из «Магнит Косметик» заказали шесть кусков на подарки к Новому году. Зоя Михайловна взяла два эклера и попросила передать мастеру, что внуки их чуть не съели. Геннадий передал и добавил, что внуки в этом деле не одиноки.
А в среду он сам заказал «Клубнику со сливками», со своей карты и под своим именем. Отзыв он сочинял полчаса, сидя у своих конфорок.
— Люд, а «пышная пена» не слишком?
— Пиши как есть.
Он так и написал: «Мыло хорошее. Пена есть. Пахнет клубникой а не маршруткой. Жена молодец. Геннадий». И поставил пять звёзд. Людмила велела поставить запятую перед «а» и сказала, что за содержание это пять, а за грамотность она бы всё-таки поставила четыре.
Новые формы из нераспечатанных коробок наконец пошли в дело. В пятницу вечером, когда последние заказы были упакованы, Людмила позвала мужа ужинать. На столе стояли две тарелки с пельменями, ровными и совершенно одинаковыми. Пар не шёл ни от одной: Людмила, как опытный экзаменатор, дала обеим остыть.
— Сама лепила, — сказала она. — И те, и другие.
Геннадий насторожился.
— Люд, ты на что намекаешь?
— Это новинка. Мыло «Пельмени домашние», с ароматом укропа и чёрного перца. Девочки из твоей «Косметики» говорят, к двадцать третьему февраля мужикам на подарки разлетится. Одна тарелка ужин, другая мыло. Угадаешь — ужинаешь. Не угадаешь — моешься.
Геннадий долго нюхал то левую тарелку, то правую. Пахло одинаково: укропом, перцем и подвохом.
— Люд, — осторожно спросил он, — а можно звонок другу?
— Можно, — разрешила Людмила. — Только не Рустаму. Рустам у нас пишет, что не мылится.
Неожиданные встречи (16)