Зимние сапоги Нина Сергеевна забыла дома. Вспомнила о них в середине ноября, когда Мишка в очередной раз выбежал из подъезда в лужу, а она за ним в осенних ботинках, и в левом сразу захлюпало.
— Стас, — сказала она вечером сыну. — Мне надо домой съездить. Сапоги забрать. Они на антресоли, в коробке из-под телевизора.
Стас оторвался от телефона.
— Мам, ну ты что. Там же квартиранты. Неудобно. Давай я тебе новые куплю.
— Зачем новые, если есть старые. Хорошие, финские. Я их десять лет ношу.
— Ну мам. Люди живут, платят. Ты придёшь, будешь по антресолям лазить. Давай в выходные, я сам заеду и заберу.
В выходные Стас не заехал. В следующие тоже. Нина Сергеевна ходила гулять с Мишкой в ботинках, в которые подкладывала пакеты.
Вика заметила пакеты, когда Нина Сергеевна разувалась в прихожей.
— Нина Сергеевна, ну что это такое, — сказала она, морщась. — Вы же у нас как бездомная ходите. Соседи смотрят. Купите себе нормальную обувь, ну правда.
— У меня есть нормальная. Дома.
— Ну так съездите.
— Стас говорит, неудобно. Квартиранты.
Вика быстро глянула на мужа, который сидел в комнате с ноутбуком. Стас не поднял головы. Нина Сергеевна это отметила, как отмечала на заводе часы, которые на секунду отстают. Не брак ещё. Но уже повод проверить.
Нине Сергеевне было шестьдесят три года. Тридцать пять лет она проработала контролёром ОТК на Пермском часовом заводе и по привычке до сих пор проверяла всё дважды: выключен ли утюг, закрыт ли кран, есть ли у Мишки в кармане запасной носовой платок. Мужа она похоронила семь лет назад. Жила одна в двушке на Гайве, ходила в бассейн по абонементу для пенсионеров, по четвергам играла в лото в клубе при библиотеке и выигрывала чаще других.
Год назад сын позвонил ей в воскресенье утром.
— Мам. У нас к тебе предложение. Вика выходит на работу, Мишку в ясли не берут, очередь. Няня стоит сорок тысяч. Может, ты к нам переедешь? На годик. Мишке полтора, потом в сад пойдёт.
— А моя квартира?
— А квартиру сдадим. Чего она будет стоять? Я людей найду, приличных. Деньги будут тебе капать, на книжку. Тебе же всё равно дома делать нечего, мам. А тут внук.
Последнюю фразу Нина Сергеевна потом слышала часто. Стас говорил её не со зла. Он говорил её так, как говорят «на улице ноябрь». Факт.
Она подумала три дня. Позвонила в клуб, сказала, что в лото пока ходить не будет. Сходила к нотариусу и оформила на Стаса доверенность, чтобы он мог платить за квартиру и подписывать бумаги с квартирантами. Собрала два чемодана и переехала к сыну в Мотовилиху.
У сына была трёшка. В одной комнате спали Стас с Викой, во второй Мишка, третья была проходная, с телевизором и диваном. Нине Сергеевне поставили там раскладушку.
— Это временно, — сказала Вика. — Мы диван раскладной купим, просто сейчас ипотека, сами понимаете.
Раскладушка простояла год. Каждое утро Нина Сергеевна складывала её и ставила за шкаф, потому что в половине восьмого в проходную комнату выходил Стас искать носки, а Вика пила кофе перед телевизором. Каждый вечер раскладывала обратно, когда все расходились по своим комнатам.
На холодильнике Вика повесила лист. «Мишу НЕ кормить с ложки, только сам. НЕ давать сладкое. НЕ включать мультики больше 20 минут. Дневной сон строго 13:00. Гулять 2 раза». Внизу приписано от руки: «Нина Сергеевна, спасибо!» С восклицательным знаком. Восклицательный знак Нина Сергеевна оценила.
Зарплаты ей, конечно, никто не платил. Нина Сергеевна и не просила. Свою пенсию она тратила на продукты для всех, на Мишкины колготки, которые он рвал на коленках каждую неделю, на бытовую химию. Когда пенсия кончалась, Вика говорила: «Ой, Нина Сергеевна, а мы думали, у вас ещё есть».
— Стас, а квартиранты платят? — спросила она как-то в феврале.
— Платят, мам. Двадцать две в месяц. Я на вклад кладу, под процент. Не трогай, пусть растёт. К концу года будет сумма.
— А можно я посмотрю? Вклад.
— Мам. Ну ты что, мне не веришь? Я же сказал, всё в порядке.
В апреле был её день рождения. Шестьдесят три. Нина Сергеевна хотела отметить дома. В своей квартире, со своими подругами из лото, со своими тарелками.
— Мам, ну какое дома, там же люди живут, — сказал Стас. — Давай здесь. Вика торт закажет.
Вика торт заказала. Подруги из лото на Мотовилиху не поехали, далеко. За столом были Стас, Вика, Нина Сергеевна и Мишка в детском стульчике. Мишка размазал крем по столу, Вика сфотографировала и выложила с подписью: «Наш маленький художник». Про бабушкин день рождения в подписи не было.
В мае Стас и Вика поехали на выходные на базу отдыха на Каму. Вдвоём. «Нам надо побыть вдвоём, мам, ты же понимаешь. Ты же всё равно дома». Нина Сергеевна осталась с Мишкой. В субботу у него поднялась температура, она всю ночь просидела рядом, а в воскресенье Вика позвонила и спросила, почему Мишка на видео такой бледный и не надо ли было кормить его получше.
В июне сын купил новую машину. Кредит, но первый взнос был большой. Нина Сергеевна удивилась, откуда. Стас сказал: «Премию дали». Вика сказала: «Мама помогла». Нина Сергеевна подумала, что Вика имеет в виду свою маму, Ларису Геннадьевну. Вика всегда говорила «мама» только про свою.
Ларису Геннадьевну Нина Сергеевна видела за этот год два раза. Сватья жила в Кунгуре, приезжала редко. Высокая, громкая, с короткой стрижкой, сорок лет проработала в кунгурском универмаге, последние двадцать заведующей отделом. На Мишку она смотрела жадными глазами, тискала его, а Вика стояла рядом и говорила: «Мам, аккуратнее. Мам, не надо ему это. Мам, ты его перевозбудишь».
— У неё руки тяжёлые, — объяснила Вика Нине Сергеевне потом. — С ней Мишка не засыпает. И она его закармливает. Нет уж, лучше вы.
Нина Сергеевна тогда подумала: значит, я удобная. А Лариса нет.
В сентябре к Вике пришли подруги с работы. Три молодые женщины, нарядные, с коробкой эклеров. Нина Сергеевна как раз вышла из ванной с Мишкой, мокрым, в полотенце.
— Ой, а это кто? — спросила одна.
— Это наша Нина Сергеевна, — сказала Вика. — Она с Мишей сидит. Нина Сергеевна, вы посидите пока с ним на кухне, ладно? Мы тут поболтаем.
«Наша Нина Сергеевна». Не «Стасина мама». Не «бабушка». Так говорят про домработницу, которая давно служит и к которой привыкли.
Нина Сергеевна посидела на кухне. Мишка ел банан и пытался кормить им её. Из комнаты доносился смех, потом одна из подруг сказала: «Повезло тебе, Вик. Бесплатная. Моя свекровь за сто рублей с внучкой не посидит». А Вика ответила: «Ну, ей же всё равно делать нечего. Стас говорит, она дома от скуки с ума сходила».
От скуки. Нина Сергеевна вспомнила свой абонемент в бассейн, оплаченный на год вперёд и сгоревший. Своё лото. Свою подругу Тосю, с которой они по субботам ездили на рынок на Пролетарке за творогом. Тося звонила первые месяцы, потом перестала.
Сапоги она поехала забирать сама. Не предупредив. В будний день, когда Мишка был на развивашках, куда Вика водила его по средам сама, а у Нины Сергеевны были свободные два часа.
Доехала до Гайвы. Поднялась на третий этаж. Позвонила. Ключ у неё был свой, но открывать при квартирантах своим ключом показалось неловким.
За дверью зашаркали тапки.
Открыла Лариса Геннадьевна. В халате. В Нинином халате, синем, байковом, который висел на крючке в ванной. С полотенцем на голове.
Обе смотрели друг на друга молча.
— Нина Сергеевна? — сказала наконец сватья. — А вы откуда тут?
— Я тут живу, — сказала Нина Сергеевна. — То есть жила. Это моя квартира, Лариса Геннадьевна. А вы-то откуда?
— Как это ваша? — Лариса Геннадьевна поправила полотенце на голове. — Я её снимаю. С прошлого декабря. Вика сказала, хозяйка уехала к родне в Чусовой, квартиру сдаёт, а она знакомых нашла. Я двадцать две тысячи в месяц плачу. Вике на карту.
Они сидели на Нининой кухне, на Нининых табуретках, и пили чай из Нининых кружек. Лариса Геннадьевна переоделась в своё и всё время извинялась за халат.
Квартира была чистая. Чище, чем при самой Нине Сергеевне. Цветы на полке политы, пыли нигде. На стене в комнате висела фотография Нининого мужа, Володи, в форме, молодого. Стекло на рамке блестело.
— Я его протираю, — сказала Лариса Геннадьевна, заметив, куда Нина смотрит. — Неудобно как-то. Человек на стене, а я тут в халате хожу. Я с ним даже здороваюсь по утрам. Думала, хозяйкин отец, наверное. Или муж.
— Муж, — сказала Нина Сергеевна. — Володя. Семь лет как нет.
— Хороший, видно, был. Глаза добрые.
— Хороший, — сказала Нина Сергеевна, и у неё в первый раз за весь этот год защипало в носу.
— Я думала, хозяйкин, ну, можно же. Он такой удобный.
— Носите, — сказала Нина Сергеевна. — Он и правда удобный.
История у Ларисы Геннадьевны была простая. Год назад она продала свою квартиру в Кунгуре. Вика попросила: на первый взнос по ипотеке не хватает, мам, выручи. Лариса выручила. Себе собиралась снимать комнату в Кунгуре, но Вика сказала: зачем Кунгур, переезжай в Пермь, к нам поближе, будешь к внуку ходить. И нашла ей квартиру. Вот эту.
— К внуку ходить, — повторила Лариса Геннадьевна и засмеялась невесело. — Я за год у них была пять раз. По приглашению. Вика говорит: мам, у Мишки режим, мам, у нас свекровь, мам, не надо, она обидится, она нервная. Я и не лезла. Думаю, раз свекровь нервная, нечего её раздражать.
— Я нервная? — спросила Нина Сергеевна.
— Ну, Вика так говорила.
— А мне Вика говорила, что у вас руки тяжёлые и вы Мишку закармливаете.
Лариса Геннадьевна посмотрела на свои руки. Большие, сильные, с коротко остриженными ногтями.
— Тяжёлые, — согласилась она. — Я своих троих этими руками вынянчила. Вику последнюю. И ни один не жаловался.
Они помолчали.
— Двадцать две тысячи, — сказала Нина Сергеевна. — Двенадцать месяцев. Это двести шестьдесят четыре.
— Половина из них ушла на первый взнос за машину, — сказала Лариса Геннадьевна. — Я её видела. Красная. «Мама помогла».
Нина Сергеевна достала из кармана телефон и посмотрела на него. Потом убрала обратно. Она тридцать пять лет проверяла часы на заводе и знала: если механизм врёт, бесполезно трясти его и кричать. Надо найти, какая шестерёнка стоит не так. И поставить на место.
— Лариса Геннадьевна, — сказала она. — А вы с Мишкой сидеть хотите?
Сватья подняла голову.
— Каждый день, — сказала она. — Каждый божий день хочу.
— А я домой хочу, — сказала Нина Сергеевна. — В свою квартиру. В лото. В бассейн. И сапоги свои.
Они посмотрели друг на друга, и Лариса Геннадьевна первая засмеялась. Громко, как смеются в Кунгуре.
В пятницу вечером Стас и Вика вернулись с работы и увидели в прихожей две пары обуви. Нинины финские сапоги и Ларисины ботинки на толстой подошве. А на кухне сидели обе бабушки. Мишка сидел у Ларисы Геннадьевны на коленях и ел кашу. Сам. Из ложки, которую держала Лариса Геннадьевна.
— Мам? — сказала Вика. — Ты чего тут? Мы же не договаривались.
— Смена пришла, — сказала Нина Сергеевна. Она встала. — Я, Вика, отработала год. Теперь Лариса Геннадьевна. Она хочет, у неё руки тяжёлые, но Мишка, видишь, не жалуется.
Стас смотрел то на мать, то на тёщу. Нина Сергеевна видела, как он понимает. Сначала лоб, потом щёки. Он и маленький так краснел, когда съедал варенье из банки и ставил банку обратно на полку, пустую.
— Мам, — сказал он. — Я всё объясню.
— Не надо, сынок. Я уже всё посчитала. Двести шестьдесят четыре тысячи. Мне Лариса Геннадьевна показала переводы.
Вика побелела.
— Это Стас предложил, — сказала она быстро. — Я была против.
— Вика! — сказал Стас.
— Ну а что? Ты сказал: мама всё равно не узнает, она дома не бывает.
Лариса Геннадьевна аккуратно вытерла Мишке рот.
— Ребята, — сказала она. — Не ругайтесь при ребёнке. Мы с Ниной Сергеевной не ругаться пришли. Мы пришли сказать, как теперь будет.
И сказала. Нина Сергеевна возвращается к себе на Гайву. Лариса Геннадьевна переезжает в проходную комнату и сидит с Мишкой. На раскладушке, пока они не купят диван. Деньги за аренду Вике больше не идут, потому что Лариса Геннадьевна у Нины Сергеевны квартиру больше не снимает.
— А где же вы жить будете? — спросила Вика у матери. — Ты же сюда с вещами?
— Сюда. На раскладушку. А по выходным к Нине Сергеевне. Она мне вторую комнату сдаёт. За тысячу в месяц и за то, что по четвергам буду с ней в лото ходить.
— А доверенность, — сказала Нина Сергеевна Стасу, — я в понедельник отзову. Платить за квартиру буду сама. Я не разучилась.
Нина Сергеевна ушла в тот же вечер. Стас вынес ей чемоданы до машины, сам вызвался отвезти. Ехали молча. На Гайве он помог занести вещи на третий этаж, поставил их в прихожей и долго стоял, не уходя.
— Мам. Я верну. Всё. Двести шестьдесят четыре.
— Вернёшь, — согласилась она. — Только не мне. Ларисе Геннадьевне. Это её деньги были, её квартира кунгурская. Мои там только стены.
Стас кивнул. Постоял ещё.
— Мам. А ты ведь правда год тут не была. Я думал, тебе всё равно. Ну, что тебе всё равно, где сидеть.
— Мне не всё равно, Стасик, — сказала Нина Сергеевна. — Мне просто было не трудно. Это разные вещи. Ты их перепутал.
В первый же четверг Нина Сергеевна пришла в клуб при библиотеке. Ведущая, Фаина Марковна, восьмидесяти лет, в беретике, посмотрела на неё поверх очков и сказала: «Нина. Живая. А мы думали, ты в Чусовой уехала насовсем». Нина Сергеевна не стала спрашивать, откуда в клубе знают про Чусовой. Она села на своё старое место, у батареи, взяла карточки и в третьей же партии закрыла весь ряд.
Деньги Стас возвращал полтора года. По пятнадцать тысяч в месяц, Ларисе Геннадьевне на карту. Красную машину он не продал, но перестал говорить, что ему дали премию.
Лариса Геннадьевна жила на два дома: с понедельника по пятницу у дочери, на раскладушке, на выходные к Нине Сергеевне, во вторую комнату. По четвергам они ходили в лото, и Лариса Геннадьевна выигрывала даже чаще Нины, потому что всю жизнь считала сдачу в универмаге быстрее кассового аппарата. Мишка звал их «баба Нина» и «баба Лара» и путал, кто из них какая, потому что обе одинаково говорили ему «а ну-ка сам».
Диван Стас и Вика купили через три месяца. Раскладушку Лариса Геннадьевна привезла обратно на Гайву.
— Ваша, — сказала она, ставя её в прихожей. — Отслужила.
Нина Сергеевна посмотрела на раскладушку, на свои финские сапоги рядом с Ларисиными ботинками, и поставила раскладушку на антресоли. В коробку из-под телевизора.
«Галина Петровна, я не ваша прислуга!» — невестка развернулась и уехала с дачи, бросив свекровь одну с тремя мешками огурцов