— Или твоя мать сегодня уезжает, Серёж, или её сумки полетят вниз. Не в подъезд, не на лестницу — сразу в контейнер.
Катя сказала это ровно, без надрыва. Так обычно говорят про прорвавшую трубу: либо перекрываем сейчас, либо потом будет поздно. Она стояла у двери бывшего кабинета и смотрела на мужа так, будто уже пережила худшее и теперь просто объявляла итоги.
Нина Павловна держала в руках фотографию. Старую, матовую, из тех, что пахнут ящиком с нитками и нафталином. Снимок она вытащила из Катиной тумбы. Из нижнего ящика. Куда её никто не звал.
— Я не рылась, — сказала свекровь. — Я искала таблетки.
— В моём столе? — Катя даже не усмехнулась. — Вы серьёзно?
— А где мне ещё искать, если у вас в доме всё раскидано как попало? Я уже неделю не могу понять, где у вас что лежит. Нормальная хозяйка так не живёт.
— Мама, хватит, — тихо сказал Сергей.
— Нет, не хватит, — Катя шагнула ближе, забрала фотографию, даже не посмотрев на неё. — Сейчас вообще говорить буду я. Либо вы собираетесь и уезжаете, либо я через десять минут вызываю грузовое такси и отправляю вас туда, откуда вы приехали.
— Господи, — протянула Нина Павловна с тем особенным вздохом, от которого у Кати уже дёргался глаз. — Прямо выгнать больного человека. Вот до чего дошло. Серёжа, ты слышишь? Она меня выгоняет.
— Я прекрасно слышу, — ответил он.
— Тогда скажи ей, что я не на курорт сюда приехала. У меня давление, сердце, слабость. Я в январе с пола подняться не могла. Если бы не соседка, я бы там так и лежала.
Катя перевела взгляд на мужа.
— Вот. Опять. Эта пластинка у нас крутится три недели. Давление, сердце, слабость, соседка, пол. И всё это почему-то не мешает вашей маме перебирать мои вещи, переставлять мою кухню и рассказывать по телефону, какая я дрянь.
— Я никому ничего такого не рассказывала, — обиделась Нина Павловна.
— Да? А “сидит целыми днями в ноутбуке, дома пусто, муж питается как попало, я на своих ногах суп варю” — это что было? Прогноз погоды?
Сергей прикрыл глаза. Катя увидела это движение и разозлилась ещё сильнее.
— Даже не начинай делать это лицо. Не то, где ты весь такой уставший миротворец. Я три недели живу не в квартире, а в чужом театре, где меня каждый день назначают виноватой.
Нина Павловна поджала губы.
— Ты бы меньше драматизировала и больше домом занималась, не пришлось бы никого назначать. У людей семья — это когда муж приходит, а дома еда, порядок и жена живая, а не гарнитура на голове и глаза в экран.
— У людей? — Катя коротко засмеялась. — У каких именно? У ваших подруг с лавочки? Или у тех, кому вы с утра до вечера докладываете, сколько раз я включила чайник?
— Не хамите старшим.
— А вы не лезьте туда, куда вас не просят.
Сергей наконец поднял голову.
— Всё. Хватит. Мама, иди в комнату и собирай вещи.
Нина Павловна сперва даже не поняла.
— Что?
— Собирай вещи, я сказал.
— Ты в своём уме? Куда я поеду?
— Туда, где ты жила до этого.
— У меня там никого нет.
— А здесь, по-твоему, кто? Санаторий? — Катя скрестила руки на груди. — Нет уж, спасибо. Мы уже оценили ваш оздоровительный заезд.
Свекровь резко повернулась к сыну:
— Ты ей позволишь так со мной разговаривать?
— Я слишком долго позволял тебе разговаривать так с ней, — сказал Сергей. — Вот это — моя ошибка.
В кухне стало очень тихо. Слышно было, как на подоконнике гудит старый холодильник и как во дворе кто-то ругается из-за парковки.
Нина Павловна медленно села на край дивана.
— Объясни нормально.
— Нормально? Давай нормально. Я ездил в поликлинику. Не звонил, а съездил. Поговорил с врачом, поднял анализы. Никакого “еле живая” там не было. Давление у тебя, как у половины страны после пятидесяти. Падения никто не фиксировал. Соседка твоя наврала по твоей просьбе.
Свекровь побледнела, но быстро взяла себя в руки.
— Я испугалась. Мне было плохо. Имею право позвать сына.
— Позвать — да. Врать — нет.
— Я не врала, я преувеличила. Потому что иначе ты бы не приехал. У тебя вечно работа, дела, жена, которой всё мешают. Я твоя мать или кто?
— Мать. Не хозяйка моей квартиры.
Катя прислонилась плечом к косяку и вдруг ясно вспомнила, с чего это началось. Поздний звонок. Серёжа тогда стоял в кухне босиком, бледный, злой, уже в джинсах, хотя было полвторого ночи. “Мама одна. Там всё плохо. Я не могу её оставить”. Катя ещё помогала собирать ей вещи. Ей тогда казалось — ну две недели, ну месяц максимум. Жизнь не может так нагло влезть в чужую квартиру и сесть там на постоянку. Может. Ещё как.
— Скажи ей, — тихо попросила Нина Павловна сына. — Скажи, что я не хотела ничего плохого.
— Ты в первый же день переставила специи.
— Потому что у неё соль стояла чёрт знает где.
— На второй день ты вытащила из её кабинета стол, не спросив.
— Тебе нужен был нормальный угол для работы, а не эта нора с проводами.
— На четвёртый день ты во время её созвона включила пылесос под дверью спальни.
— Я убиралась.
Катя не выдержала:
— Нет, не убирались. Вы ждали, когда я начну говорить, и прибавляли мощность. У меня заказчик потом спросил, у нас ремонт в квартире или я вещаю с автомойки.
— А потому что нечего командовать в доме из комнаты, как диспетчер.
— Это мой дом тоже, если вы вдруг забыли.
— Вот именно, “тоже”, — отрезала свекровь. — А ведёшь себя так, будто одна здесь главная.
Сергей посмотрел на мать долгим тяжёлым взглядом.
— А с кремами? Тоже случайно?
Катя вскинула голову.
— Что с кремами?
Нина Павловна дёрнулась.
— Ничего не знаю.
— Знаешь, — сказал Сергей. — Они у тебя в тумбочке. Под ночной рубашкой, в пакете из аптеки. Все баночки там. Я утром нашёл.
Катя молчала секунды две, не меньше.
— Вы их спрятали? — спросила она очень спокойно.
— Я их убрала, — поправила свекровь. — Потому что это химия. Кожа у тебя и так плохая, ты ещё больше себя травишь.
— Вы не убрали. Вы спрятали. Чтобы я ходила по квартире и думала, что у меня едет крыша.
— Ничего бы с тобой не случилось. Подумаешь, баночки.
— Катя, — Сергей сделал шаг к жене, — я хотел сказать раньше.
— Но не сказал.
— Я сам не сразу понял.
— А что тут было понимать? — Она повернулась к нему. — Моя косметика пропала, мои документы были сдвинуты, мои письма вскрыты, мой стол вынесли, меня полоскали по телефону при открытой двери. Какой ещё нужен был знак? Небо должно было загореться?
Нина Павловна поднялась.
— Хорошо. Значит, я всем мешаю. Я уеду. Только потом не прибегай ко мне, Серёжа, когда эта женщина сядет тебе на шею окончательно. Ты просто не видишь, какая она. Холодная. Сухая. Всё у неё по графику, по табличке. Мужа пожалеть — пять минут жалко, зато на свои сыворотки душа болит.
— Всё сказала? — спросил Сергей.
— Нет. Ещё скажу. Я тебя родила, между прочим. Не она. И если я вижу, что тебя здесь тихо выживают из собственной жизни, я молчать не буду.
Катя хмыкнула:
— Вы меня сейчас обвиняете в том, чем сами занимались три недели. Это уже даже не наглость. Это талант.
— Да, занималась, — вдруг резко сказала Нина Павловна. — Потому что хотела понять, кто рядом с моим сыном. Что за жена, которая не рожает, дома не сидит, с мужем разговаривает как с соседом и всё время считает, кто сколько места занял.
— Ах, вот в чём дело, — Катя кивнула. — Дошли до главного. Не про давление, не про сердце. Про контроль. Вам не нужна была помощь. Вам нужна была сцена.
Сергей тихо, почти буднично произнёс:
— Коммуналку за твою квартиру я оплатил на полгода. И нашёл место в пансионате в Реутове. Завтра в десять тебя отвезут. Там врач, питание и отдельная комната.
— Ты с ума сошёл?! Я ни в какой пансионат не поеду!
— Поедешь. Хотя бы на месяц.
— Я не подпишу ничего.
— Ничего подписывать не надо. Договор уже оформлен.
— На какие деньги?
— На те, что ты просила “пока придержать” после аренды.
— Какой аренды? — Нина Павловна осеклась.
— Твоей квартиры. Я её сдал ещё неделю назад. Ты думала, я опять всё проглочу и буду бегать между вами? Нет. Надоело.
У свекрови дрогнуло лицо. Не по-стариковски, а зло, почти по-молодому.
— Это ты из-за неё?
— Нет, мама. Из-за тебя. Из-за того, что ты всю жизнь приходишь в чужую жизнь как ревизор и называешь это любовью.
Катя смотрела на мужа и вдруг понимала, что ей не становится легче. Свекровь уедет. Скандал закончится. А внутри вместо облегчения — неприятная пустота. Что-то не совпадало.
Нина Павловна собиралась молча. Только молнии на сумках дёргались зло, как челюсти. В прихожей она застегнула пальто и уже у двери сказала:
— Ты ещё пожалеешь, Серёжа. Она тебе не семья.
— Может быть, — ответил он. — Но ты сейчас точно не дом.
Когда дверь захлопнулась, тишина в квартире вышла такая плотная, что Катя услышала, как капает кран в ванной. Сергей сел на табурет у кухни, потёр лицо ладонями и сказал:
— Всё.
— Нет, не всё, — сказала Катя. — Скажи мне честно: ты давно понял, что она врёт?
Он не ответил сразу. Это было хуже любого ответа.
— Со второй недели, — произнёс он наконец.
— И молчал?
— Я наблюдал.
— За чем?
— За вами обеими.
Катя даже переспросила, потому что не поверила:
— За нами… обеими?
— Мне надо было понять, до чего она дойдёт. И до чего дойдёшь ты. Будешь орать, швыряться, манипулировать, давить на меня — или нет.
— То есть ты устроил мне полигон? — Голос у неё стал низкий, чужой. — Прекрасно. Просто прекрасно. Я тут работаю, сплю по четыре часа, вру клиентам, что у нас “небольшие бытовые сложности”, ищу свои вещи по всей квартире, а ты сидишь и делаешь выводы.
— Я не сидел. Я решал.
— Когда? После того как насмотрелся?
— После того как убедился.
Катя медленно открыла шкаф в прихожей и достала чемодан.
— Ты что делаешь? — спросил он.
— Ухожу на пару дней.
— Катя, не драматизируй.
Она обернулась:
— Мне это сейчас сказал человек, который проверял жену на стрессоустойчивость через собственную мать?
— Я хотел быть уверен, что ты не такая, как она.
— А я хотела быть уверена, что ты мне муж, а не следователь.
Он подошёл ближе:
— Я всё-таки встал на твою сторону.
— Нет. Ты встал на свою сторону, когда тебе стало удобно. А до этого смотрел, сколько я выдержу.
— Ты не понимаешь…
— Так объясни.
Сергей замолчал, потом выдохнул:
— У меня с детства одно и то же. Мать устраивает истерику, все вокруг подстраиваются. Я привык сперва смотреть, потом действовать. Иначе она тебя съедает.
— А меня, значит, можно было отдать на пробу? Чтобы проверить метод?
— Я не хотел, чтобы ты рассыпалась.
— Поздно. Я уже. Только не так, как тебе хотелось.
Катя застегнула чемодан.
— Я поеду к Лене в Мытищи. Завтра решу, что дальше.
— Не надо никуда ехать ночью.
— Надо. Мне сейчас в этой квартире даже дышать противно.
У двери он сказал быстро, будто хватал ускользающее:
— Фото… Это не твой отец.
Катя замерла.
— Что?
— На снимке. Я сначала тоже подумал, что чужой. А потом перевернул. Сзади подпись. “Серёжа, три года. С папой”. Это я.
Она медленно повернулась:
— Но эта фотография лежала у меня в столе.
— Значит, она попала туда раньше. Может, с какими-то документами. Может, когда мы переезжали. Я не знаю. Но мать, похоже, не просто рылась. Она увидела отца.
— Ты хочешь сказать, она его узнала спустя столько лет на случайном снимке?
— Похоже на то.
— И что это меняет?
Он посмотрел куда-то мимо неё, в тёмный коридор.
— Для меня — многое. Я всё думал, что она только играет. А у неё, возможно, уже всё вперемешку: хитрость, злость, провалы в голове, старые страхи. Я привык считать, что она всё контролирует. Может, уже нет.
Катя держала ручку чемодана и вдруг почувствовала не жалость, нет, до жалости было далеко, — а неприятное, взрослое понимание: в этой семье никто не начал ломать друг друга вчера. Просто ей раньше показывали красивую обложку, а теперь раскрыли подшивку.
— Это ничего не отменяет, — сказала она.
— Я знаю.
— И тебя не оправдывает тоже.
— Я знаю.
Она вышла в подъезд. Пока ждала лифт, телефон коротко завибрировал. Сергей прислал фотографию оборота карточки. Кривой старый почерк, шариковая ручка, дата: “Серёжа с папой. Июль 1993”.
Катя посмотрела на экран, потом на тусклую лампу под потолком, на облезлую стену, на соседский велосипед без переднего колеса. Всё было обычное, серое, подъездное. И от этого особенно противно честное.
Она написала одно сообщение: “Я приеду не сегодня. Но теперь хотя бы понимаю, что у вас там давно не семья, а минное поле”.
Ответ пришёл сразу: “Да. И я только сейчас это признал”.
Лифт приехал с лязгом. Катя вошла, нажала первый этаж и впервые за эти недели поймала себя не на злости, а на трезвости. Иногда самый неприятный подарок — это не предательство, а чужая правда без упаковки. С ней не теплее. Зато больше не врёшь себе, что живёшь в нормальном доме.
— Да все они одинаковые! Ни жена, ни дети, никто им не нужен