— Ты представляешь, Лидка… Я вчера чуть не задохнулась от злости. Прихожу с работы — грязная, уставшая, ноги гудят, спина ноет. Захожу домой… и сразу чувствую — что-то не так. Пахнет… не нашим. Не моим и не Мишкиным. Пахнет борщом с пережаркой, варёными яйцами и… — я чуть не упала — одеколоном «Тройной».
Стою, снимаю обувь, прислушиваюсь — тишина. Но я ж знаю: это затишье перед бурей.
Захожу в кухню — а там…
— Она.
В халате, в тапках, с полотенцем на голове и… с моими вилками в руках. Картошку месит. На моём столе. В моей квартире. В моей жизни.
— Ой, Валерочка, ты уже пришла, — фальшиво-звонко протянула Нина Петровна, даже не повернув головы. — Ну что ж ты, как вор, на цыпочках? Проходи, не стесняйся. Своя ж… почти.
Почти?! — я аж присела на табурет.
— Здрасьте… — выдавила я, с трудом удерживая себя от того, чтобы не пнуть мусорное ведро. — А… а Миша где?
— Да он на встрече. Делами занят. — Она уселась за стол, вытерла руки о моё полотенце и громко втянула носом. — Ох, жарко у вас. Кондиционер надо.
Вот тут меня и перекосило.
— А вы… — я сделала глубокий вдох, — вы чего… опять?
— Ну а что такого-то? — Нина Петровна развела руками. — Семья. Я ж мать. Что, нельзя? Пока мой сынок там деньги зарабатывает, я тут за порядком приглядываю.
И смотрит. Нагло, в упор. Глаза — как у хищной птицы.
— Я… кажется, не просила… — начала я, но она меня перерезала, как мясорубкой.
— Ой, Валерочка, ну ты ж девочка хорошая, умненькая… Ну чего ты сразу — «не просила». Кто в доме хозяйка, а? Вот и я. Ну, почти. — Она хмыкнула, закурила — прямо у меня на кухне! — и добавила: — Вы ж молодые, не понимаете. Без контроля никак.
И всё это с таким видом, будто она — добрая фея, а я тут вообще случайно оказалась.
Пошла я в зал — и что ты думаешь, Лидка? Чемодан стоит. Синий, драный, с наклейками. Открыт. Вещи её. Свитер её. Пижама её. Да она тут уже не «в гости», она тут обосновалась!
Через полчаса пришёл Мишка. Весёлый, довольный, шуршащий пакетами из «Перекрёстка».
— Лерочка, привет, котёнок! — и целует в щёку, будто ничего не происходит. — Мамке тут тяжко одной, сама понимаешь. Пока… ну… временно поживёт с нами.
Временно. С этим «временно» я живу уже второй год.
— Миша. — Я встала перед ним, скрестив руки. — А ничего, что ты даже не подумал со мной посоветоваться?
Он почесал затылок, улыбнулся дурацкой улыбкой:
— Ну ты чего… Мамка ж не чужой человек. Семья же…
— Семья?! — я повысила голос. — А я тогда кто? Чужая?!
Нина Петровна, не теряя момента, уже тут как тут:
— Вот-вот. А то совсем, знаешь, разбаловались. Женились — и думают, мать за борт. Я тебя, Мишенька, родила, вырастила, в люди вывела. А теперь что? Старая, никому не нужна?
Села. Вытерла глаза платочком. Театрально. Я б даже аплодировала, если б не хотелось её этим платочком… ну, ты поняла.
— Мама… — Миша начал мяться, — ну ты чего… никто тебя… Лера просто… ну, с работы устала, сгоряча сказала…
— Да не сгоряча я! — Я уже орала. — Я! Хозяйка этой квартиры. И не собираюсь терпеть…
— Ой, да ладно тебе, Лерочка. — Она развалилась на диване. — Квартира общая. Вы же семья. Всё общее. Или как? У вас, молодёжи, теперь мода — каждый сам за себя? Вот раньше жили, и свекровь, и зять, и дети — все вместе. И ничего. А сейчас — «моя квартира», «моё пространство»…
И усмехнулась. Губы тонкие, как ниточка.
Я стиснула зубы. Спокойно. Дыши.
— У тебя, Миша, два дня, чтобы решить, кто у тебя семья. Я или… — я ткнула пальцем в сторону Нины Петровны, — …или она. Потому что я этого больше терпеть не собираюсь.
И ушла в спальню. Захлопнула дверь. Села на кровать. Руки трясутся. Глаза жгут.
Ну сколько можно? Уже два года эта эпопея. То она в гости «на пару дней», то «приболела», то «ремонт у неё, не может дома находиться». А теперь вообще с чемоданом.
Я вытерла слёзы и достала документы из ящика. Смотрю — свидетельство о праве собственности. Квартира моя. По дарственной от мамы. Моя, чёрт побери!
Через час Миша зашёл. Тихо, как кот, которому на хвост наступили.
— Лер, ну… давай спокойно… ну мамка же… ей трудно…
— А мне легко? — Я вскинулась. — Ты вообще головой думаешь? Почему ты решаешь что-то за моей спиной? Почему я узнаю о том, что у меня живёт человек, только когда прихожу домой?!
— Ну… — он почесал шею, — ну ты же знаешь, она женщина в возрасте, ей тяжело… Ну чего ты…
— А мне? Мне, по-твоему, двадцать? Я, значит, должна вкалывать, стирать ей бельё, убирать её волосы из слива, слушать, как я «не так готовлю», «не так убираю» и «не умею хранить мужа»?
— Ну не начинай… — буркнул он. — Это всё временно.
— Временно?! — заорала я так, что даже соседская собака залаяла. — Она каждый раз «временно»! Пока ты не родишь ей внуков, не поставишь памятник на кладбище и не положишь цветы на могилу! И то не факт, что она потом уйдёт!
Он замолчал. Уперся взглядом в пол. И тут…
Тут Нина Петровна открывает дверь в спальню — без стука, естественно, — и говорит, как будто так и надо:
— Мишенька, я тут подумала… А давай-ка ты меня в квартиру пропишешь. Ну чтоб надёжнее всё было.
Я застыла. Миша — как оплеванный. Он даже не успел рот открыть, как она добавила:
— Ну а что такого-то? Всё равно же семья. Правильно?
И посмотрела на меня. Прямо в глаза. Так, будто уже выиграла.
А потом, как ни в чём не бывало, повернулась и пошла в кухню.
— Борщ остывает…
Я смотрела на закрывшуюся дверь, на Мишу, который сидел, опустив голову, и вдруг поняла: это война.
— Лидка, если бы ты видела мои руки… Я ими трясла так, что думала — сейчас пальцы отвалятся. А всё — чтобы не вцепиться этой… этой женщине в её тщательно уложенный начёс.
На следующий день началось. Нет, не с утра. С утра я ещё надеялась, что может… ну, вдруг… вдруг ночью Мишка дошло. Переварил. Подумал. Взрослый же вроде человек, тридцать семь лет как-никак. Но… ага, щас.
Прихожу вечером — Нина Петровна на диване, в халате в цветочек, сидит с ноутбуком. Моим, между прочим. И лупит пальцем по клавишам, щурится:
— Ага… так… Госуслуги… подача заявления…
Я застыла.
— А вы чего делаете? — голос уже дрожал.
— Да вот, — она мило улыбнулась, — подаю заявление на прописку. Миша сказал, что всё нормально.
— Что?! — я не поняла, я закричала это или подумала.
И тут выходит Миша. В майке, в трениках, с телефоном в руках. Спокойный. Как будто не происходит ничего необычного.
— Лера… ну давай без истерик. Это… ну… технический момент. Пока временно. Пока она тут живёт.
— Пока живёт?! — я хлопнула сумкой о пол. — А когда ты собрался со мной это обсудить? До или после того, как она сюда налоговую и участкового приведёт?
— Да ты не понимаешь… — Миша начал мяться. — Маме нужна прописка для поликлиники. Ну и, если честно… — он посмотрел в пол, — с ЖКХ проще…
— Простите, — я встала, как учительница, — а я тут кто? Служба быта? А может, сразу в пенсионный фонд её отвезти? Или… может, ипотечку оформить? На меня, конечно. А чё? Семья же!
И тут эта… с дивана выдает:
— А, кстати, Мишенька, я тут посмотрела… Ты знаешь, Лерочка вон какая деловая. Зарплата у неё приличная. Можно кредит оформить. Мы с тобой потом… отдадим.
Мы. Они. Без меня.
— Так, — я медленно подошла к столу, — ещё раз. Вы собираетесь оформить на моё имя кредит? Вы серьёзно?!
— Ой, да не орите вы так, — Нина Петровна махнула рукой. — Я ж не на шубу беру. На ремонт вон.
— В моей квартире?!
Миша начал лепетать:
— Лер, ну не кипятись… Там… ну… сумма небольшая. Я потом… верну… быстро.
— Когда? Когда мама уйдёт? Или когда я сдохну?!
И вот тут началось.
— Ты вообще знаешь, кто ты в этой семье? — Нина Петровна вскочила, глаза налились кровью. — Ты — ошибка! Ошибка моего сына! Случайность! Приживалка! Да если бы не ты…
— Мама, — Миша попытался её остановить. — Мама, ну ты чего…
— Не перебивай! — гаркнула она. — Ты жил бы нормально! Не жил бы, как на пороховой бочке! А она? Что она? Ни детей тебе, ни уюта. Только скандалы и понты!
— Понты?! — у меня перед глазами всё плыло. — Понты — это когда ты влезла в мою квартиру и раздаёшь тут приказы, как в колхозе!
— Да кому ты нужна, кроме моего сына?! — орала она, размахивая руками. — Мать твоя умерла — вот и цепляешься за квартиру! Без неё ты бы даже никому не интересна была!
— Мама, ну всё… — Миша пытался вставить, но бесполезно.
— Молчи, маменькин сынок! — я повернулась к нему. — Ты — взрослый мужик или приложение к родительскому паспорту?
Тут она меня толкнула. Прямо в плечо.
— А ну-ка не ори на моего сына!
Я отшатнулась, ударилась о шкаф. Вещи с полки — грох! — на пол. Глаза встали дыбом. Всё. Лопнула. Как лопается пакет молока, если на него случайно сесть.
Я пошла к прихожей. Схватила её драный чемодан. Раскрыла. Быстро начала кидать туда её вещи. Свитер. Пижаму. Таблетки от давления. Фуфайку.
— Ты что творишь?! — она заорала. — Руки убери от моих вещей!
— Сама уберёшь! — зашипела я. — Через пять минут тебя тут не должно быть!
— Миша, скажи ей! — завизжала Нина Петровна. — Скажи ей, что она не имеет права! Я теперь тут прописана!
Я обернулась.
— Прописана?! — медленно переспросила. — Это мы ещё посмотрим.
Пошла в спальню, достала документы. Свидетельство о собственности. Дарственная. Всё на меня. Без Миши. Без «семьи». Без их маминых соплей.
— Вот. — Я трясу бумагами перед их носами. — Хочешь прописывать — иди и пропиши её у себя… в носу! Квартира — моя.
— Да ты… — Нина Петровна запнулась, побледнела. — Ты… неблагодарная дрянь! Да чтоб тебя!..
И в этот момент Миша ляпает:
— Лер… ну… ну давай как-то договоримся… ну ты ж понимаешь… Ну, по-человечески…
По-человечески.
Я схватила телефон, набрала номер.
— Юлия Сергеевна? Добрый вечер. Да, это Валерия. Срочно нужна консультация. Да, по поводу снятия с регистрации постороннего человека. Да, с привлечением полиции, если надо.
Они оба замолкли. Даже посуду перестали греметь.
— Мишенька, — Нина Петровна затараторила, — скажи ей! Скажи, что я не посторонняя! Я мать! Мать, слышишь?!
— Слышу, — сказала я. — Очень хорошо слышу. И ещё — запомните оба. Завтра я подаю заявление на развод.
И ушла в спальню. Села на кровать. Голова гудит. Руки трясутся. Страшно. Горько. Больно. Но… где-то в глубине — стало легче. Потому что хуже уже не будет.
Хотя, как показала жизнь — будет. И ещё как.
— Лидка… Ты не представляешь, какие вещи люди говорят тебе в лицо, когда понимают, что теряют твою квартиру.
С утра всё было, как в тумане. Знаешь, как будто ты стоишь на станции, а поезд вот-вот собьёт, и ты вроде бы можешь отойти… но стоишь. Почему? Да фиг его знает.
Первым позвонил Миша. Голос робкий, как у пятиклассника, которого поймали с сигаретой за школой.
— Лер… ну ты… не спеши с этими заявлениями, ладно? Надо… ну… всё спокойно решить. По-мирному.
— По-мирному? — я едва не подавилась кофе. — Ты вчера хотел меня по-мирному в долговую яму с мамочкой затащить. Напомнить?
Он сглотнул. Даже через телефон это слышно было.
— Ну… Я не хотел… Это… ну… обстоятельства. Понимаешь? Мама старенькая, ей тяжело… Её выгоняют из той квартиры…
— Подожди, — я перебила. — Вы меня вчера толкали, орали, требовали прописку и кредит. Ты — взрослый мужик или… нет, даже спрашивать не буду. Всё ясно.
Тишина. Потом слабый голос:
— Я люблю тебя… Но маму… маму я бросить не могу…
— Ну и не бросай, — сказала я ледяным голосом. — Бери её под мышку и вперед, в светлое будущее. Только не за мой счёт.
Вечером он пришёл. С трясущимися руками, с глазами, как у кота из «Шрэка». Сел на кухне. Туда же явилась и Нина Петровна. В красном спортивном костюме с надписью «Adibas», губы — ярко-малиновыми. Видимо, решила, что мы тут будем кланяться и просить остаться.
— Валерия, — начинает она с холодной вежливостью. — Давай будем взрослыми людьми. Нам не нужны эти скандалы. Нам надо просто договориться.
— Ага, — кивнула я. — Давайте договоримся. Собираете чемоданы и освобождаете помещение. Сегодня. До шести вечера.
— Я, между прочим, тут прописана! — заорала она, лицо покраснело, шея пошла пятнами.
— Пока временно. Завтра — нет. Юрист уже готовит заявление. Участковый придёт утром.
Миша вскочил, заёрзал.
— Лер, ну зачем ты так… Зачем доводить до крайностей?
— Знаешь, Миш… Когда ты вписал маму в мою квартиру — вот тогда ты довёл.
Она взвыла:
— Да ты посмотри на неё! Вонючая эгоистка! Безродная, бездетная! Кто ты вообще без моего сына?! Сама без нас — никто! Ноль без палочки!
Я медленно встала. Медленно подошла. Смотрю прямо в глаза.
— А вы — никто без моего метража. Вот и вся арифметика.
Дальше было громко. Рёв. Схватили вещи. Миша пытался мирно, а мамаша швыряла пакетами, хлопала дверями, выла:
— Проклятая! Чтоб ты одна сдохла в этой своей конуре!
А я стояла. Смотрела. И поняла — мне не больно. Мне — спокойно. Страшно? Да. Финансово — да, тяжело. Кредит, который они успели оформить, я всё-таки поймала. Пришлось заявление в полицию писать, чтобы признать сделку мошеннической — и доказать, что подпись — не моя. Долго. Муторно. Через экспертизы.
Развод оформили за месяц. Без скандала. Видимо, юрист Миши объяснил, что с квартирой ловить нечего. Она моя. По документам. Без всяких «семья», «совместно нажитого» и «мы же вместе».
Через месяц я сняла золото с пальца. Села за стол. Знаешь, странно… Вроде и тяжело. И обидно. И страшно. А дышится легче. Просторно. Свободно. Как будто с плеч сняли мешок… Нет, два. Нет… целый КамАЗ с кирпичами.
И только телефон иногда моргнет ночью:
— Лер… Ну давай попробуем всё вернуть… Ну, всё же было… Мы же семья… Мама… она… Ну ты понимаешь…
Знаешь что, Лидка? Не понимаю. И не хочу.
Всё. Отгуляли. Финита ля комедия. Или… нет. Скорее — начало новой жизни.
— Хорошо тебе живётся на денежки моего сына? — язвила свекровь, невзлюбившая невестку