— А чего это вы на цепочку закрылись? Свои же пришли!
Свекровь стояла на пороге, и в руке у неё позвякивала связка ключей — не один ключ, а целая гроздь, как у вахтёрши. Лена придержала дверь ногой. Дело было в их прихожей, в новостройке на окраине Подольска, в среду, в восьмом часу вечера, когда на плите уже стояла сковорода.
— Здравствуйте, Тамара Степановна.
— Здравствуй, здравствуй. Я мимо проезжала, дай, думаю, гляну, как вы тут живёте. — Свекровь уже протискивалась мимо, ставила на тумбу клетчатую сумку на колёсиках. — С Анной Гавриловной мы, она внизу, чемодан тащит. Переночует у вас пару ночек, ей в поликлинику на той неделе.
Лена посмотрела на сумку. Потом на ключи, которые свекровь как ни в чём не бывало бросила в карман велюровой жилетки с люрексом.
Из кухни вышел Костя. Увидел мать, увидел сумку, увидел чужой чемодан, который уже въезжал в дверь следом за маленькой старушкой в болоньевом плаще. И достал телефон. Просто достал и стал смотреть в экран, будто там пришло что-то срочное.
— Костик, сыночек, ты похудел! — запричитала Тамара Степановна. — Кормит она тебя вообще? Анна Гавриловна, проходите, проходите, тут им однокомнатную дали, тесновато, но мы устроимся.
Анна Гавриловна, та самая старушка, прошаркала в комнату, села на диван и сразу включила телевизор. По-хозяйски. Пультом, который нашла на подлокотнике.
Лена молчала. Она уже знала этот сценарий наизусть.
В прошлый раз свекровь приехала «на полчасика» и переставила всю посуду в шкафах — потому что «так удобнее, я же лучше знаю». В позапрошлый — перемыла всё, что стояло чистое в сушилке, громко вздыхая, что невестка моет плохо. Однажды Лена вернулась с работы и обнаружила на их кровати двух незнакомых женщин: подруг свекрови из Серпухова, которых та привезла «на ярмарку, им же где-то спать надо».
Квартиру они с Костей взяли два года назад. Однушка, сорок один метр, восемь миллионов с копейками. Первый взнос — два с половиной. Полтора собрали сами, миллион добавила Тамара Степановна. С тех пор этот миллион вырос в её рассказах до размеров всей квартиры.
— Тамара Степановна, мы же говорили, — начала Лена ровно. — Хотелось бы, чтобы вы звонили заранее.
— Звонить? Матери — звонить, чтобы к сыну зайти?! — Свекровь всплеснула руками, браслет с подвесками звякнул. — Это вы мне будете говорить, кому звонить! Я, между прочим, вам с первым взносом помогла. Так что квартира эта в каком-то смысле моя. Могу и зайти, и переночевать, и кого хочу привести!
Костя ушёл на балкон. Курить. Дверь за собой задвинул.
В тот вечер Анна Гавриловна прожила у них пять дней.
Лена считала молча, ночью, лёжа на полу на матрасе — потому что кровать заняла гостья. Миллион. Один миллион рублей. За эти деньги они с Костей платили вот уже два года: непрошеными визитами, чужими людьми в комнате, переставленной посудой и фразой «это в каком-то смысле моя квартира», которая звучала по двадцать раз в месяц.
Утром она сказала Косте:
— Давай вернём. До рубля.
— Где я тебе миллион возьму, — буркнул он, не отрываясь от телефона.
— Возьмём кредит. У меня на вкладе триста. Премия твоя в марте была сто двадцать. Остальное — потребительский, на три года. Переплатим, конечно. Но это будет наша квартира. Полностью.
Костя молчал долго. Статус «в сети» у него в тот момент был, а вот слов не было.
— Ты понимаешь, что она обидится, — сказал он наконец.
— Я понимаю, что я устала спать на полу в своей квартире.
Кредит оформили за неделю. Лена сама сидела в банке, сама подписывала. Костя ждал в машине — сказал, что плохо переносит очереди.
Деньги перевели одним платежом. В назначении Лена написала чётко: «Возврат денежных средств Корниловой Т.С., ранее предоставленных на первоначальный взнос». Сделала скриншот. Распечатала чек. Положила в папку.
Через два дня поехали к свекрови — отдать «по-человечески», заодно сказать.
— Тамара Степановна, мы вернули вам тот миллион. Полностью. Вот чек.
Лена положила распечатку на стол, рядом с вазочкой, в которой лежало сухое печенье в полиэтиленовом пакете.
Свекровь взяла бумажку. Прочитала. Положила обратно. И — Лена готова была поклясться — на секунду в глазах мелькнуло что-то растерянное. А потом всё вернулось на место.
— Ну молодцы. Деньги-то у вас, значит, водятся. — Она поджала губы. — Только дело-то не в деньгах, Леночка. Дело в том, что я мать. Я Костика родила, вырастила, на ноги поставила. И ходить к сыну буду, когда захочу. Деньги вернули — это хорошо. Совесть, значит, есть. А права мои это не отменяет.
Костя изучал узор на скатерти.
Лена кивнула. Молча. Взяла чек обратно, убрала в папку.
— Поняла, — сказала она.
Через неделю Тамара Степановна приехала снова. Без звонка. С двумя сумками и какой-то дальней роднёй — племянницей мужа сестры, которую Лена видела первый раз в жизни.
— А мы мимо! — пропела свекровь, доставая ключ.
Ключ в замок не вошёл.
Она повертела связку, попробовала другой. Третий. Потыкала. Подёргала ручку. Позвонила в звонок — длинно, требовательно, как пожарная сирена.
Лена подошла к двери. Не открыла. Посмотрела в глазок: свекровь, племянница с дорожной сумкой, перевязанной бечёвкой.
— Открывайте! Я знаю, что вы дома! Костя! Костик! Это что такое?! Замок сменили?! Вы что себе позволяете?!
Лена стояла молча.
— Открой, кому говорю! Я мать! Я тебя по судам затаскаю! Это и моя квартира тоже! Я деньги давала!
— Деньги вы получили обратно, — сказала Лена через дверь. Ровно, негромко. — Чек у меня. Ключи теперь только у нас. Всего доброго.
За дверью наступила тишина. Потом — звяканье связки, которая стала бесполезной железякой, шарканье, голос племянницы: «Тамар Степанна, ну поехали, чего уж тут стоять-то». И — звук, с которым старая клетчатая сумка на колёсиках развернулась и поехала обратно к лифту.
Костя в этот момент был в ванной. Вышел, когда всё стихло. Спросил:
— Ушла?
— Ушла.
Он постоял. Кивнул. И пошёл доедать остывший ужин.
Через три недели тётя Валя, соседка свекрови по площадке, рассказала Лене всё — потому что Лена однажды помогла ей донести телевизор.
Тамара Степановна обзвонила всю родню. Версия была такая: невестка-змея настроила сына против матери, выгнала пожилую женщину из квартиры, которую сама же и купила. Родня сначала ахала, а потом как-то приустала: миллион-то вернули, при свидетелях, с чеком — что тут скажешь. Сестра свекрови, та самая, чья племянница стояла под дверью, позвонила и сказала: «Тамар, ну ты тоже хороша, людям спать на полу не давала».
Костя матери не звонил. Та звонила ему — он сбрасывал, потом отвечал односложно, потом просто перестал брать в обеденное время, сказав на работе, что «семейное». Анна Гавриловна, говорят, нашла, у кого ночевать в свой следующий приезд в поликлинику — у другой какой-то знакомой, у которой ещё не сменили замок.
Лена в ту субботу разобрала наконец шкаф в прихожей — тот, где два года лежали чужие тапки, чужой плед «для гостей» и пакет с лекарствами Анны Гавриловны, всё это давно отправилось в мусор. А потом достала из папки чек, перечитала ещё раз и заказала в банке вторую заверенную копию выписки. На всякий.
— Твоя мать мои пионы выдрала, чтобы посадить свой гребаный укроп? Она вообще в курсе, что это мой участок?