– Лид, открой. Я на минуту.
Я посмотрела в глазок. Половина второго, он стоял боком к двери, воротник куртки тёмный от дождя.
– Ты за рулём был?
– Открой, холодно.
Я сняла цепочку. От брата тянуло бензином и ещё чем-то кислым, аптечным. Он прошёл в кухню не разуваясь и оставил на линолеуме две мокрые полосы.
– Машина где?
– На Заводской. – Он сел на табурет у батареи; с детства садится только на него. – Возле гаражей.
– Что значит возле гаражей?
– В блок влетел. Бетонный такой, лежачий. Морду сложило.
Я включила чайник, чтобы чем-то занять руки.
– Сам целый?
– Целый, целый. Там дальше кювет, а я в блок. Считай, повезло.
– Кто-нибудь ещё был?
– Никого там не было. Ночь, гаражи. Блок один и был.
Он выложил на стол связку ключей и покрутил её на пальце. Он всегда так делает, когда собирается что-то попросить: крутит, крутит, а потом вдруг замирает.
– Вон от твоей квартиры, на кольце. – Слава поддел ногтем плоский ключ. – Куда ж я без него.
– Отдай.
– Да брось ты.
Ключи ушли в карман куртки. Чайник щёлкнул и затих.
– Оттуда вытаскивать надо завтра, – сказал он. – Эвакуатор, потом в сервис. Там работы прилично, я под фарой смотрел.
– Прилично, – повторила я.
– Страховки нет, я в августе не продлил. Смысла не было, я же почти не ездил.
Я налила ему чай и села напротив. Он говорил быстро, не останавливаясь, – так он говорит всегда, когда я молчу. Что на прежнем месте его подставили с нарядами. Что бывшая настраивает против него сына. Что в этом городе честному мужику не дают подняться, а дают только тем, у кого родня в администрации.
– А я и не пил почти, – сказал он. – Так, за встречу.
– За встречу с кем?
– Лид, ну не надо, а.
Он подвинул ко мне телефон экраном вверх.
– Слушай, у меня сел совсем. Позвони Генке с твоего, он с эвакуатором решит. Он мужик с руками, он ночью приедет.
– Нет.
– В смысле нет? Просто позвонить.
– Просто позвонить – это ты просишь просто позвонить, а потом Гена приезжает, а платить ему завтра буду я. – Я убрала телефон на подоконник. – Так уже было в апреле.
– В апреле другое было.
– В апреле была «Нива» и тоже гаражи.
Он засмеялся – негромко, по-доброму, как смеются над сестрой, которая всё путает. И тут же перестал.
– Ладно. Утром разберёмся. Я в зале лягу, у тебя там диван.
– Ты ляжешь на кухне.
– Лид, мне в восемь вставать.
– На кухне, – сказала я и пошла за одеялом.
Пока я ходила, он подтянул к себе мою сумку со спинки стула, вынул кошелёк и открыл его так спокойно, будто это его кошелёк. Он делал это при мне раз сто. Пятнадцать лет делал.
– Возьму на сигареты, – сказал он, не оборачиваясь. – Утром куплю.
Я подошла, вынула кошелёк у него из пальцев и положила в карман халата.
– Ты чего? – Он даже улыбнулся.
– Эвакуатор оплачивай сам. И сервис. И сигареты.
– Ты серьёзно из-за трёх сотен?
– Я не из-за трёх сотен.
– А из-за чего тогда?
Я положила одеяло на топчан у окна и разгладила его ладонью – сама не знаю зачем.
– Из-за того, что ты даже не спрашиваешь, – сказала я. – Ты уже берёшь.
Он смотрел на меня снизу вверх и всё ещё держал лицо человека, который вот-вот пошутит и всё станет как раньше.
– Ладно, – сказал он наконец. – Утром поговорим. У меня к тебе разговор есть. Хороший разговор, ты обрадуешься.
Я ушла к себе и до четырёх слышала, как он открывает холодильник, закрывает и открывает снова.
Утром он побрился моим станком и сидел за столом уже с бумагой. Лист был сложен вчетверо, уголок мятый, – он носил его в кармане не первый день.
– Смотри. – Слава развернул его и придвинул ко мне. – Центр на Циолковского. Двадцать один день. Капельница, психолог, группа каждый вечер. Там мужик один, Генкин сосед, второй год не пьёт вообще, вообще ни капли.
В распечатке стояло: 164 000. Двадцать один день, круглосуточно, питание.
– Сколько? – спросила я, хотя цифру видела.
– Сто шестьдесят четыре. Это со скидкой, если сразу всю сумму внести.
– За три недели.
– Так там же не палата с тараканами, Лид. Там врачи, режим, территория своя.
Я отодвинула лист на середину стола, чтобы он лежал ровно между нами.
– Слав, ты в позапрошлом году кодировался. За мои.
– Так там закодировали и до свидания, там с человеком никто не работал.
– А права тебе кто восстанавливал после лишения? А Витьке за тебя кто отдавал, когда он с распиской пришёл?
– Ну ты же сестра. – Он посмотрел на меня с искренним удивлением. – Ты что, считала?
– Я не считала, – сказала я. И это была правда. Я никогда не записывала. Я просто снимала со вклада и ехала.
Телефон зазвонил в начале десятого. Мама.
– Лида, он у тебя? – спросила она вместо «здравствуй». – Славик говорит, нашёл хорошую клинику.
– Сто шестьдесят четыре тысячи, мам.
В трубке скрипнул стул.
– Сколько? За три недели? – Она помолчала. – Ну так ведь и лечат же, наверное. Значит, стоящее место, раз такие деньги берут.
– Мам, это две моих зарплаты.
– Ты одна живёшь, Лида. Тебе не на кого тратить, – сказала она. – А он пропадёт.
Слава сидел напротив и слушал, не притворяясь, что не слушает. Он вытянул ноги и смотрел в окно с лицом человека, за которого решают.
– Ему сорок один год, – сказала я в трубку.
– Он младший. Ты за него отвечаешь. – Мама произнесла это ровно, как читают с листа. – Хоть шестьдесят ему будет, он всё равно младший.
– А он за кого-нибудь отвечает?
– Лида. – Она вздохнула и сразу, без перехода, другим, домашним голосом добавила: – Ты десятого не забудь перевести, у меня платёжка пришла и капли кончаются.
– Переведу.
– Ну вот и хорошо. Ты подумай насчёт Славика.
Я положила трубку на стол экраном вниз.
– Мать дело говорит, – сказал Слава.
– Мать на пенсии.
– При чём тут пенсия. – Он подтянул к себе распечатку. – Ты вот считаешь, что я тебя разорю. А я тебе так скажу: ты на мои похороны больше потратишь. Венки, поминки, место. Это тоже деньги, между прочим, и немаленькие.
– Ты сейчас меня похоронами пугаешь?
– Я тебе арифметику объясняю.
Он допил чай, поставил кружку в раковину – редкий случай – и добавил буднично, уже стоя:
– Я им твой номер оставил. Они позвонят по оплате, ты трубку возьми, там девочка вежливая.
Вот это всё и решило. Не ночь, не машина, не кошелёк. Мой номер, записанный чужой рукой в чужой анкете, потому что так проще и потому что так всегда было.
Я взяла распечатку и набрала номер, который стоял внизу листа. Слава смотрел и не понимал, что происходит.
– Здравствуйте. По поводу Мещерякова Вячеслава Сергеевича, он у вас на двадцать один день записан. Запишите, пожалуйста: я за него платить не буду. Ни сейчас, ни потом, ни частями. И номер мой уберите, это не его контакт.
Девушка на том конце сказала «хорошо, я поняла». Я нажала отбой и положила телефон на распечатку.
– Ты сейчас серьёзно? – спросил Слава.
– Пятнадцать лет было несерьёзно. Теперь серьёзно. Больше ни рубля. Ни на лечение, ни на эвакуатор, ни на такси до дома.
– А если я завтра под забором окажусь?
– Значит, окажешься.
Он стоял посреди моей кухни и крутил ключи на пальце, и я видела, как он ищет нужные слова, как ищут в темноте замочную скважину – наощупь, торопясь.
– Знаешь, кто ты? – сказал он. – Ты не сестра. Ты бухгалтер с квартирой.
– Хорошо, – сказала я.
– Сдохну – на тебе будет.
Дверь он не хлопнул, прикрыл аккуратно. Мой ключ так и остался у него на кольце.
Мама позвонила в четверг, в восемь утра.
– Славик лёг, – сказала она. – Сам лёг, без тебя. Генка ему дал под расписку, до Нового года.
– Хорошо.
– Что хорошо? – Голос у неё поднялся. – Он просит, чтоб ты приехала. В субботу у них пускают с двенадцати. Ты ему сестра, Лида, а не соседка по лестнице.
– Он мне вчера сказал, что я бухгалтер с квартирой.
– Мало ли что человек в таком состоянии говорит. Съезди. Он тебя ждёт.
Я сказала, что не поеду.
В субботу я поехала.
Центр стоял за кольцом, в бывшем профилактории: два этажа, синий забор, на проходной мужчина в форме без знаков различия. За стойкой в холле сидела молодая женщина в белой рубашке, бейдж «Инна».
– Мещеряков? – Она посмотрела в экран. – Вы сестра? Лидия Сергеевна?
– Да.
– У него оплачено восемь дней из двадцати одного. Оплаченные сутки заканчиваются в пятницу.
– Я знаю.
– Остаток можно внести в кассу или на карту центра, – сказала Инна. – На руки мы никому ничего не выдаём, всё идёт строго по программе. Многие родственники так и платят, это нормально.
Вот он и был, выход, который мне называли вслух. Женщина в белой рубашке берёт остаток и выдаёт квитанцию. Тринадцать дней под крышей и под присмотром.
Я ничего не ответила.
Слава вышел через десять минут, в чужих спортивных штанах и своей футболке. Лицо серое, губы сухие, руки он держал в карманах, чтобы я не видела.
– Приехала, – сказал он. – Я знал, что приедешь.
Мы сели в холле у окна, на стулья, прикрученные к полу. Он рассказывал, что кормят четыре раза, что психолог нормальный мужик и не давит, что группа в шесть вечера и там парень с завода, с которым они, оказывается, работали в одном цехе.
– Мне тринадцать дней осталось, – сказал он. – Лид. Тринадцать.
– Я слышала.
– Меня в пятницу выпишут, и я в тот же вечер сорвусь, тут и гадать нечего. – Он подался вперёд. – Я же не навсегда прошу. Один раз. Последний.
– Ты это в мае говорил, – сказала я.
– В мае другое было.
– В мае было то же самое, только центр другой и сумма меньше.
– Так ты в кассу внеси. – Он кивнул на стойку. – Мне на руки тут ни копейки не дадут, хоть просись. Тебе квитанцию дадут, и всё, и спи спокойно.
– Могу и в кассу, – сказала я.
– Ну так.
– Не хочу. Не хочу больше стоять у чужой стойки и объяснять посторонней женщине, что я сестра и что я плачу.
Он взял меня за рукав пальто – не за руку, а за рукав, двумя пальцами, как берут ребёнка, чтобы не потерялся.
– Ну хоть половину. Половину, Лид, и я тебе всё отдам, я в январе к Генке в бригаду иду.
– Ты Генке-то отдашь сначала.
– Генке отдам.
За стойкой Инна перебирала бумаги и сказала, не поднимая головы, вежливо, чтобы разрядить:
– Вы не переживайте, у нас многие частями вносят. Вот и в марте по частям вносили, и в августе так же.
– Кто вносил? – спросила я.
– Зинаида Тимофеевна. – Инна посмотрела в экран, потом на меня. – Мама ваша. Он же у нас третий раз за год.
В холле работал вентилятор, и вдруг стало слышно, как он гудит.
Два года я перевожу ей десятого числа. Каждый месяц. На лекарства, на капли для глаз, на «у меня опять платёжка пришла, Лида, а пенсия вся на неё и уходит». Десять тысяч. Двадцать четыре раза.
– Мать ни при чём, – быстро сказал Слава. – Она из своих. Из гробовых.
– Из гробовых, – повторила я.
– Лид, ты сейчас не туда.
– Я как раз туда.
Я встала. Он поднялся следом и загородил проход между стульями.
– Я не заплачу, – сказала я громко, чтобы слышала и Инна, и мужчина на проходной, и кто там ещё сидел в холле. – Ни сейчас, ни в пятницу, ни в мае. Никогда больше.
– Ты меня в пятницу на улицу выставляешь.
– Тебя выставит пятница, – сказала я. – Не я.
Он сел на корточки у стены и заплакал – неумело, закрывая лицо ладонью, как плачут взрослые мужчины, которые в последний раз плакали в армии.
Я обошла его и пошла к выходу. Инна смотрела в стол.
– Ты всегда уходишь! – крикнул он мне в спину, уже от стены. – Ты и тогда ушла!
Что было «тогда», он не объяснил, а я не обернулась.
До остановки я шла минут семь, ветер дул с водохранилища прямо в лицо, и это было хорошо. Автобус пришёл почти сразу. Я села к окну и заметила, что руки лежат на коленях спокойно. Сумка была пустая – ни чеков, ни справок, ни чужих бумаг, ни списка, куда заехать по дороге. Впервые за много лет я ехала домой просто домой.
Мама позвонила в тот же вечер, часов в семь.
– Съездила? Ну как он там, кормят хоть?
– Кормят.
– Заплатишь за остальное?
– Нет.
Я могла спросить её прямо тогда, в ту же секунду: мам, а март? А август? Кто вносил и с каких денег? Я не спросила. Я сказала, что у меня чайник выкипает, и положила трубку.
В тот же день я вызвала мастера по объявлению у подъезда. Он снял старую личинку, поставил новую и отдал мне три ключа на кольце. Один я убрала в ящик с документами, два положила в сумку. О том, что мой старый ключ по-прежнему ездит в кармане чужой куртки и больше ничего в этом доме не открывает, я не сказала никому – ни маме, ни соседке, ни самой себе вслух.
В пятницу в половине двенадцатого ночи позвонила мама.
– Лида, – сказала она. – Славика утром выписали. До меня он так и не доехал.
Он пришёл в начале третьего.
Сначала был звонок – один, короткий, вежливый. Потом второй, длинный. Потом он стал стучать ладонью, ровно, как стучат в чужую дверь на работе.
– Лид. Лид, открой, это я.
Я встала сбоку от двери, чтобы его голос не бил прямо в глазок.
– Нет.
– Я на одну ночь. Утром уйду, слово даю.
– Нет.
– У меня на такси нету. Я от кольца пешком шёл, два часа по темноте.
– В подъезде тепло, – сказала я. – Сядь на подоконник между этажами.
Он замолчал. Потом я услышала, как он возится с замком: железо коротко скребёт по железу, раз, другой, настойчивее.
– Лид, ключ не лезет. – Он дёрнул ручку. – Ты замок сменила, что ли?
– Сменила.
– Когда?
– В субботу. После центра.
Что-то ударило в дверь – не кулак, плечо или колено.
– Люди! – заорал он на весь подъезд. – Люди добрые, родная сестра брата на улицу выгнала! Родная! Сестра!
Наверху хлопнула дверь.
– Слава, три часа ночи! – крикнула сверху Валентина Петровна с пятого. – Я полицию вызову, имей в виду!
– Не надо, Валентина Петровна, – сказала я в щель. – Я уже вызвала.
За дверью стало тихо.
– Ты чего сделала? – спросил он совсем другим голосом – тише, трезвее. – Лид. Ты чего сделала?
Я набрала номер минутой раньше, стоя в темноте коридора, и назвала адрес, подъезд, этаж. Пьяный мужчина ломится в квартиру. Да, знакомый. Брат.
– Отмени, – сказал он. – Позвони и отмени, скажи – ошиблась. Лид, меня заберут, у меня и так всё плохо, у меня Генкина расписка висит.
– Не отменю.
– Ты понимаешь, что ты делаешь?
– Понимаю.
Куртка зашуршала по двери: он съехал спиной и сел на площадке.
– Помнишь, ты меня из садика забирала? – сказал он снизу, от самого порога. – Каждый день. Мать на смене, отец в рейсе, а ты приходила. Тебе тринадцать было.
– Помню.
– Я тебя за рукав держал, чтоб ты не убежала.
– Я помню, Слава.
– А теперь полицию.
– А теперь полицию, – сказала я.
Больше он не сказал ничего. Зато зазвонил мой телефон – он всё-таки нашёл, чем и с чьего номера на меня надавить.
– Лида, он мне сейчас звонил, он у тебя под дверью, – сказала мама. Голос был совершенно проснувшийся, как будто она всю ночь сидела одетая. – Пусти его. На улице ноль градусов.
– Нет.
– Он замёрзнет.
– Он поедет к тебе, мам. Ты его пустишь.
– Мне семьдесят три года! – крикнула она так, что я отвела трубку от уха. – Мне его не поднять, если он упадёт в коридоре!
– А мне поднять.
– Ты одна живёшь, тебе легче.
– Мам, я вызвала полицию, – сказала я. – Они уже едут.
В трубке стало тихо. Потом пошли короткие гудки.
Я стояла в темноте коридора и слушала, как наверху у Валентины Петровны бубнит телевизор, и думала об одном: куда он пойдёт, когда его отпустят.
Минут через двадцать внизу хлопнула подъездная дверь и послышались шаги – двое, не торопясь, с остановкой на третьем. Я открыла на цепочку. Молодой сержант посмотрел в щель, потом в бумажку. Напарник его остался ниже, на пролёте, и оттуда не поднимался.
– Вы вызывали? Мещерякова Лидия Сергеевна?
– Я.
– Этот мужчина вам кто?
– Брат.
– В квартиру пускать будете? – спросил сержант.
Слава стоял у перил, держа руки в карманах, и смотрел в сторону, на почтовые ящики.
– Нет, – сказала я. – Не буду.
Сержант кивнул так, будто уже всё про нас знал заранее, и спросил, есть ли у меня к брату претензии по имуществу. Я сказала, что дверь целая.
Я закрыла, задвинула цепочку и смотрела в глазок, как его ведут вниз. Он не упирался, шёл сам, придерживаясь за перила.
На верхней ступеньке он обернулся и посмотрел точно в глазок, как будто видел меня насквозь.
Прошло три недели. Десятого числа я перевела маме десять тысяч, как всегда, и ни про март, ни про август не спросила.
Она звонит по вторникам. Говорит, что Славик живёт у неё, спит в зале на диване, ищет работу и что сестры у него больше нет – он так ей и сказал, дословно, а она передала. В последний вторник сказала ещё, что в январе идёт к нотариусу: хочет переписать квартиру на Славика, чтобы он был при жилье. Меня она не позвала и, наверное, не позовёт.
На той неделе ночью кто-то долго гремел ключами на площадке – у соседской двери, не у моей. Я не встала и в глазок смотреть не пошла.
Не дала денег сестре