— Ты бы шкаф свой разобрала, а то повесить некуда! Приехали люди, а места нет!
Елена поставила пакет с продуктами на пол в прихожей. Половина восьмого вечера, квартира Игоря на Уралмаше. В коридоре стояла Валентина — сестра Игоря, приехала утром из Каменска «помочь племяннику обустроиться».
— Я вот сюда свои повесила пока, — Валентина ткнула в открытую дверь спальни. — Тебе всё равно на смену, тебе некогда наряжаться.
В шкафу, на её полке, лежали чужие халаты. Два, сложенные валиком. Рядом — пакет с бигуди и коробка с чем-то в фольге.
Елена прошла на кухню. За столом сидел Никита, девятнадцать лет, сын Игоря от первого брака, приехал в июне «на лето, потом колледж». Он не поздоровался. Он смотрел в телефон и держал в свободной руке кусок хлеба с плавленым сыром — сыром, который Елена купила себе на завтраки.
— Никит, ужин через полчаса, — сказала она.
— Да я не голодный, — ответил он, не поднимая глаз.
Из зала донёсся звук футбольного матча. Игорь лежал на диване с пультом и делал вид, что в прихожей никого не происходило.
Елена достала курицу. Разделочная доска стояла не на своём месте — Валентина её переставила и вымыла холодной водой, так что жир остался по краям.
— Ты долго её будешь запекать? — Валентина возникла в дверях. На ней была юбка-карандаш, тесная в бёдрах, и блузка с рюшами на груди — приехала не в гости, а с визитом. — Никитка голодный. Мальчик растёт.
— Никита сказал, что не голодный.
— Мальчику стесняться приходится, вот и говорит. В чужом-то дому.
— Это не чужой дом, — сказала Елена.
— Вот именно, — Валентина села за стол напротив племянника и поправила у виска гребень со стразами, которым закалывала волосы на затылке. — Это дом моего брата. Здесь Игорь хозяин.
Игорь на диване сделал звук громче.
За четыре года Елена выучила этот приём. Когда на кухне начиналось, футбол становился громче ровно настолько, чтобы можно было потом сказать: я не слышал.
Ужинали в девять. Курица, картошка, огурцы с рынка — сто восемьдесят за кило, взяла кило, потому что четверо. Валентина попробовала картошку и отложила вилку.
— Постненько. Ты масла жалеешь, что ли?
— Масла достаточно.
— У нас в семье всегда со шкварками делали. Мама, Игорева мама, покойница, царствие небесное, — так она такую картошку ставила, весь подъезд заходил. — Валентина посмотрела на брата. — Игорёк, помнишь мамину картошку?
— Помню, — сказал Игорь в тарелку.
— Вот. А тут постненько.
Никита ел молча и быстро, потом встал и ушёл в спальню — в ту самую спальню, где стояла кровать Елены и Игоря. Спал он на раскладушке в зале, но телефон заряжал у их розетки и вещи держал в их шкафу, потому что «а куда».
Елена собрала посуду. Валентина не встала.
— Ты пока моешь, я скажу, — начала она. — Никитке надо режим. Завтрак в восемь, обед в два. Ты в аптеке до какого?
— До восьми.
— Плохо. Обед кто ему?
— Никита в девятнадцать лет может себе разогреть.
— Ой, началось, — Валентина всплеснула руками так, что браслет на часах щёлкнул по столу. — Ребёнок один в квартире целый день. Ну ничего, я поживу, присмотрю. Мне на работу к августу.
Елена закрыла воду.
— Это на неделю? — спросила она вечером, когда легли.
— Он мне сын, — Игорь повернулся к стене. — Не начинай. Лето короткое.
— Я про Валентину.
— Ну и Валя — сестра. Лена, ну не начинай, а.
Утром на её место у зеркала в ванной был выставлен стакан с чужой щёткой, а её крем — за пятьсот девяносто, брала со скидкой сотрудника — переехал на стиральную машину.
Считала Елена быстро. Профессиональная привычка: в аптеке за смену пробиваешь триста чеков и не путаешься.
Свет и вода в этой квартире шли с её карты четыре года. Три пятьсот в среднем, летом меньше. Продукты — тысяч двадцать пять в месяц, из них Игорь скидывал восемь, «остальное же и так у тебя есть». Стиральная машина, когда старая встала в позапрошлом январе, — тридцать одна тысяча, её деньги, чек в приложении лежал до сих пор. Обои в зале — её. Плитка в ванной — его, тут честно, восемнадцать тысяч и две недели рассказов о том, как он всё сделал сам.
А ещё в марте Игорь взял в депо аванс и купил в гараж мотоблок. Сорок семь тысяч. Огорода у него не было. Мотоблок стоял под клеёнкой и ждал, когда Игорь купит землю, а на землю денег не было, потому что был мотоблок.
Квартира была его. Приватизация девяносто восьмого, вместе с матерью; материнскую долю он оформил на себя в шестнадцатом. Прописан один Игорь.
Елену он не прописал.
Первый раз она спросила через полгода. Игорь тогда посмотрел куда-то в сторону телевизора и сказал: пока мама в голове живая, не могу, она эту квартиру зубами держала. Мама умерла за три года до Елены. Но в голове у Игоря она держала квартиру исправно.
Второй раз Елена спросила на второй год. Игорь сказал: а зачем тебе? Ты и так тут живёшь.
Третий раз она не спрашивала.
У Елены была своя однушка на ЖБИ. Тётино наследство, оформленное в двадцать первом, за два года до Игоря. Тридцать четыре метра, прописана там была Елена одна.
В ней жил её сын Артём — двадцать четыре года, работал в шиномонтаже и подрабатывал курьером. Жил по договору найма, который они с матерью подписали как положено, потому что Елена не любила «на словах». Платил символически — семь тысяч, чтобы не даром. Договор был до тридцатого июня.
Прописка у Артёма была у отца, в Пионерском. Отец за все годы дал сыну ровно одну вещь — эту прописку. Но дал.
Игорь про однушку говорил всегда одинаково:
— Зачем тебе эти метры? Сын пусть живёт. Ты у меня. Так честнее.
В третье воскресенье июня к Валентине приехала гостить приятельница из Каменска — на день, посмотреть Екатеринбург. Приятельницу звали Роза, она была тихая, ела мало и всё время говорила «да что вы, не беспокойтесь». За столом сидели шестеро: Игорь, Валентина, Никита, Роза, Елена и сосед Игоря по гаражу Слава, которого позвали, потому что «Валя приехала, надо посидеть».
На стол Валентина выставила своё: печенье в полиэтиленовом пакете, сухое, из тех, что берут на вес, и банку варенья без этикетки.
— Из наших, каменских, — объявила она. — Не покупное.
Елена запекла рыбу и сделала два салата. Про рыбу никто не сказал ничего.
Разговор Валентина повела громко, для зала.
— Никитка мой в колледж поступает, на автомеханика. Правда, Никитушка? Весь в отца, руки золотые.
Никита кивнул и продолжил ковырять салат, выбирая из него ветчину.
— А жить где будет? — спросила Роза. — В общежитии?
— Ну зачем в общежитии, когда у отца квартира, — Валентина повела рукой по стенам, как экскурсовод. — Сорок четыре метра, две комнаты. Тут комната есть, тут и будет. Своя кровь — это святое.
— Комната одна, — сказала Елена. — Она спальня.
Валентина повернулась к ней всем корпусом.
— А ты, деточка, тут кто?
Стало тихо. Слава посмотрел в свою тарелку. Игорь взял пульт, хотя телевизор был выключен.
— Я четыре года тут живу, — ровно сказала Елена.
— Живёшь! — Валентина хохотнула, оглядела стол, подбирая свидетелей. — Живёт она! Вы посмотрите на неё! Штампа нет — значит, ты тут никто! Ни в паспорте штампа, ни в прописке тебя! Ты приходящая! А здесь кровь Игоря, поняла? Игорь и Никита — вот тут кровь. А ты кто?
— Валя, — тихо сказал Игорь.
— Что «Валя»?! Я правду говорю! Мальчику где жить?! На вокзале?! А она за спальню держится, будто её! Тебе сорок семь, детей вы не нажили, так хоть бы племянника пожалела! Ни своих, ни чужих!
Елена положила ложку на скатерть.
— Не нажили, — повторила она.
— Ну а как это назвать!
Роза кашлянула и сказала:
— Валя, ну ты чего.
Слава отодвинул от себя рюмку и сказал, глядя в стол:
— Валентина, вы бы полегче. Лена нам тут всем ужин собрала.
— А я что, плохое сказала? Я мать!
Никита к тому моменту вышел из-за стола и снова закрылся в спальне. Ветчину он из салата выбрал всю.
Елена смотрела не на Валентину.
Игорь встал, открыл холодильник и застыл с бутылкой минералки в руке — как человек, который очень занят.
— Ну Валь, хватит, — сказал он в холодильник. — Хотя да… формально Лена тут не закреплена. Давай без сцен, а.
Не закреплена.
Так говорят про мебель, которую в любой момент можно вынести.
Елена ничего не сказала. Она собрала свою тарелку и тарелку Розы и отнесла в раковину.
Следующие дни прошли ровно.
В понедельник Валентина перемыла всю посуду в шкафу «а то у тебя пылью пахнет» и переставила банки. Соль оказалась там, где были специи, специи — на верхней полке, куда Елена доставала только с табуретки.
В среду Валентина взяла её фен. Спросила потом, вечером: «Я феном твоим, ничего?»
В четверг Никита постирал свои вещи в машине и высыпал в отсек полстакана порошка, после чего машина три раза полоскала и всё равно пенилась. Елена вытерла пол.
В пятницу Валентина отправила Игоря в «Магнит» со списком. Игорь пошёл. За четыре года Елена не видела, чтобы он ходил со списком.
В субботу Валентина сообщила, что Никите нужен стол — учиться будет, а негде.
— Вот сюда поставим, — она показала на угол в спальне, где стоял комод Елены. — Комод-то твой куда-нибудь можно, он всё равно старый.
— Комод останется, — сказала Елена.
— Ну как знаешь, — Валентина поджала губы. — Только Игорь решит, а не ты. Квартира-то чья.
В воскресенье Елена вышла на балкон с телефоном и открыла календарь. Тридцатое июня было во вторник.
Она позвонила Артёму. Разговор был короткий.
— Тём, по договору у нас тридцатое.
— Помню, мам. Я к отцу тридцатого вечером и перееду, у него комната свободна, мы договаривались. Тебе что, срочно надо?
— Первого числа заеду.
— Понял. Я тогда с утра всё вынесу, лифт бы только работал. Мам, а ты…
— Потом, — сказала Елена. — Во вторник.
Она положила телефон на перила балкона. Внизу во дворе Игорь возился у машины с шуруповёртом — что-то прикручивал к бамперу, хотя ничего не отваливалось.
Разговор про свет она услышала в понедельник.
Валентина говорила по телефону в коридоре, на громкой — она держала трубку на весу и кричала в неё, потому что «эти телефоны никакой связи».
— …да нормально всё, Тонь. Игорёк поговорит, куда она денется. Она ж не прописана нигде тут, ей и деваться некуда, у неё сын в её квартире сидит! Сама с матерью на ЖБИ ютиться пойдёт? Ага. Так что комнату Никитке сделаем, а эта пусть на кухне спит, кушетку поставим. Она ж тихая, она посуду мыть будет и молчать. Мне такая невестка даже нравится, честно.
Пауза. В трубке что-то квакнуло.
— Да какая невестка, Тонь, ты что! Штампа нет, я и говорю! Сожительница она. Игорёк её из жалости держит, у него сердце доброе. И за свет она платит, между нами, копейка рубль бережёт.
Елена стояла в двух шагах, за углом, с пакетом аптечных отходов, который несла к мусоропроводу.
Она донесла пакет до мусоропровода. Вернулась.
Во вторник, тридцатого, Елена работала до восьми. В восемь двадцать она вышла из аптеки на Восточной, доехала до Уралмаша, поднялась на пятый этаж.
В квартире пахло горелым — Валентина пекла что-то в её форме и забыла про таймер.
— О, пришла, — сказала Валентина из кухни. — Тут пригорело, я не виновата, у тебя духовка врёт.
Елена прошла в спальню. Никита сидел на её кровати в наушниках и играл в телефон. Он поднял на неё глаза, посмотрел, как смотрят на техперсонал, который зашёл не вовремя, и снова опустил.
— Никита, выйди на пять минут.
Он вышел.
Елена достала из-под кровати спортивную сумку. Сложила: халаты рабочие два, футболки, джинсы, свитер, бельё, кроссовки, зарядку, документы из ящика комода — паспорт, СНИЛС, свидетельство о праве на наследство, договор найма с сыном. Крем со стиральной машины. Фен.
Собралась она за девятнадцать минут. Четыре года — одна сумка и один пакет. Больше в этой квартире её ничего и не было.
Игорь стоял в проходе и смотрел.
— Это чего?
— Я уезжаю.
— Куда?
— К себе.
— Куда к себе, там Артём!
— Тридцатое июня сегодня, — сказала Елена. — Договор найма закончился. Он уже вывез вещи и уехал к отцу.
Игорь открыл рот. Потом сказал:
— Какой договор?
— Обычный. С сыном. Я не люблю на словах.
Из кухни выплыла Валентина с полотенцем через плечо.
— Что тут у вас? — И, увидев сумку, приподняла брови. — Ну и правильно! Погостила — и хорошо! А то расселась, как барыня!
Елена достала из кармана связку. Два ключа от этой квартиры и брелок в виде подковы — Игорь подарил на новый год, вместо тех носков, что она просила заранее не покупать.
Ключи она положила на комод. Тот самый, старый, который надо было куда-нибудь.
— Свет за июнь я оплатила девятнадцатого. Дальше сами.
Валентина стояла с полотенцем и молчала. Потом полотенце сползло с её плеча на пол, и она за ним не нагнулась.
— Лена, — Игорь шагнул за ней в коридор. — Ты чего, из-за Вали, что ли? Ну Валя же… она уедет к августу.
— Я не закреплена, — сказала Елена. — Ты сам сказал. Правильно сказал.
Она надела кроссовки, взяла сумку и пакет.
— Лен, ну подожди. А ужин?
Вот тут она остановилась. На две секунды. Потом открыла дверь.
Никита из зала спросил у отца, будут ли пельмени.
Такси до ЖБИ вышло пятьсот шестьдесят рублей. В своей однушке Елена включила свет в прихожей, поставила сумку и обошла квартиру. Артём вымел пол и оставил на столе записку: «Мам, кран в ванной подтекает, я прокладку купил, лежит на бачке». Прокладка лежала.
Игорь позвонил в двадцать три сорок.
— Ты серьёзно, что ли? — В трубке орал телевизор. — Ты что, сына на улицу выставила?!
— Артём у отца. Прописан там с четырнадцати лет.
— А я тебе, значит, никто?!
— Ты собственник, — сказала Елена.
— Да это же просто слово!
— Ага, — сказала она и положила трубку.
Второй раз он звонил в час. Третий — в семь утра, спросил, где квитанции. Елена написала, что квитанции приходят в приложение, приложение на его телефоне.
Прошло две с половиной недели.
Про Уралмаш Елена узнавала не специально. У неё в аптеке работала Оксана, а у Оксаны свекровь жила в том же подъезде, на третьем — и такие вещи в подъезде расходятся быстрее, чем по чату. Валентина к августу не уехала, осталась «пока Никитку в колледж не оформим», перевесила в спальне занавески и поругалась с братом из-за счёта за июль: пришло на две с половиной тысячи больше, потому что кондиционера нет, вентилятор жрёт, а стирали каждый день. Игорь сказал, что теперь платить будет по факту, кто сколько. Валентина сказала, что она мать, а он куском хлеба попрекает. Кричали так, что на третьем этаже слышали слово «жлобиха». Роза после того ужина в Екатеринбург больше не приезжала — Валентина обиделась на «Валя, ну ты чего».
Никита в колледж документы подал в последний день и не туда, куда собирался. К августу он перестал ночевать дома — уходил к друзьям на Сортировку, а вещи оставил в спальне, где так и не появился стол. Комод стоял на месте: двигать его оказалось некому.
Слава, гаражный сосед, позвонил один раз — узнал номер через жену. Сказал неловко: «Лена, вы извините, я в тот раз мало сказал. Надо было больше». Она ответила, что нормально, и попросила передать, чтобы Игорь не искал через него.
Сам Игорь позвонил четырнадцатого июля. Голос был будничный, домашний — тот, каким четыре года спрашивал, что на ужин.
— Лен, ну хватит уже. Приезжай, поговорим. Я Вале скажу, чтобы халаты убрала. И слушай… я подумал, прописку тебе можно оформить. Ну если вернёшься.
— Мне не нужна прописка в твоей квартире, — сказала Елена. — У меня своя.
В общий семейный чат, где висели все — Игорь, Валентина, какие-то каменские тётки и Никита без аватарки, — она написала одно сообщение: «Живите с кровью». И вышла из чата.
В субботу Елена спустилась к домофону с паспортом, нашла старшую по дому и попросила переписать квартиру на ЖБИ: чтобы в списке жильцов стояла одна фамилия — её.
– Толстым завтрак не положен, – сказала свекровь. Я забрала дочь и закрыла перед ней дверь