— Ну ради меня, пожалуйста? Закрой глаза на один день, давай просто подарим ей этот праздник, чтобы она успокоилась раз и навсегда. — просил будущий муж.
Марина сидела за кухонным столом, методично водила грифелем простого карандаша по клетчатым полям потрёпанной тетради, в третий раз за последние полчаса пересчитывая свадебный бюджет.
Цифры на бумаге пока что складывались в картину идиллическую для Марины и того бюджета, на который рассчитывали они с будущем мужем.
Но картина эта была прямо противоположной той «идеальной свадьбе», которую рисовали глянцевые журналы, купленные будущей свекровью.
Пятьсот тысяч, отложенные с таким трудом на первоначальный взнос за небольшую двухкомнатную квартирку, о которой они с Андреем мечтали, для Марины и ее будущего мужа являлись вовсе не «свадебным бюджетом», в который их так хотела превратить свекровь.
Они откладывали эти деньги вместе уже два года, отказывая себе почти во всем, чтобы получить собственный уголок и не скитаться всю жизнь по чужим квартирам.
В понимании Марины и ее будущего мужа, такая цель была намного важней и значимей, чем аренда банкетного зала на сто-пятьсот человек, оплата услуг назойливого тамады с неизменными конкурсами про карандаши и бутылочки, а также аренда помпезного лимузина, который даже не смог бы развернуться во дворах их спального района.
В их с Андреем отношениях царила удивительная, почти осязаемая гармония, выстроенная за три года совместной жизни на уважении, умении слушать и разделять бытовые тяготы поровну.
Они часами могли молчать вечерами, уютно устроившись на диване, пить крепкий чай с чабрецом и строить планы на будущее, в котором не было места показухе и фальши.
Они оба выросли в простых семьях, где деньги зарабатывались тяжелым трудом, и мысль о том, чтобы спустить годовой запас семейных сбережений на один единственный вечер ради людей, которых они едва знают в лицо, казалась им верхом безумия.
Но эта тихая семейная идиллия ежедневно разбивалась о несокрушимую, монолитную скалу.
Скалой этой была Валентина Петровна — мама Андрея.
Валентина Петровна вовсе не была злой ведьмой из банальных анекдотов про свекровок.
Она искренне любила сына, души в нём не чаяла и даже к самой Марине относилась с заметным теплом, регулярно передавая баночки с домашним клубничным вареньем и заготовки на зиму.
Проблема заключалась в другом: её ментальный мир намертво застрял в девяностых годах с их культом внешней состоятельности, где пышная свадьба со столом, ломящимся от салатов под майонезом, и обязательной д..рак…ой п…ых родственников выступала главным мерилом человеческого успеха.
Если свадьба прошла тихо — значит, нормальной жизни у молодых не будет, и перед соседями по лестничной площадке будет смертельно стыдно.
Дверной звонок звякнул резким, тревожным металлом, заставив Марину вздрогнуть.
В прихожей послышался знакомый уверенный шажок, шуршание пакетов и голос Валентины Петровны, которая с порога их съемной квартиры принялась распоряжаться пространством.
Андрей вышел в коридор встречать мать, а Марина осталась за столом, чувствуя, как внутри нарастает т…пая, пульсирующая головная боль.
— Андрюша, ты посмотри на эту прелесть! — с порога вещала Валентина Петровна, аккуратно извлекая из объёмистой сумки аляповатый журнал в яркой обложке. — Я же говорила Зинаиде Павловне, у которой дочь в прошлом месяце замуж выходила, что экономить на ресторане нельзя!
Так она меня послушала, и у них там был потрясающий четырёхъярусный торт с лебедями из мастики, все гости просто рыдали от умиления.
А вы мне тут про какую-то скромную роспись в джинсах толкуете. Сты..доба какая-то, честное слово! Люди же не поймут.
Что соседи скажут? Что вы прячетесь, потому что стыдитесь чего-то?
Нет, милые мои, свадьба должна быть такой, чтобы потом весь город гудел и вспоминал.
Валентина Петровна прошла на кухню, излучая энергию неиссякаемого энтузиазма, и решительно опустила на стол увесистую папку с рекламными буклетами ведущих свадебных агентств города.
Марина подняла на неё усталый взгляд, стараясь сохранить хотя бы видимость спокойствия.
— Валентина Петровна, мы же уже обсуждали это тысячу раз, — тихо, но категорично начала Марина, чувствуя, как пальцы сами собой сжимаются в кулаки под столом. — Нам не нужно это внимание.
Мы хотим потратить эти деньги на первый взнос за квартиру, на фундамент нашего общего будущего.
Ладно еще свадебное путешествие на неделю – это хотя бы приятные эмоции и впечатления, да и мы три года в отпуске не были, но все остальное…
Зачем нам звать двоюродного дядю Мишу из Усть-Илимска, которого Андрей видел ровно один раз в трёхлетнем возрасте, или бывших сослуживцев его отца, с которыми вы сами не виделись лет пятнадцать?
Я их даже не знаю! Для чего этот театр абсурда?
Будущая свекровь на секунду замерла, поджав губы, но тут же парировала с железобетонной уверенностью человека, свято убежденного в своей непогрешимости:
— Эх, молодежь, ветер в голове! Вы молодые, ничего в этой жизни не понимаете.
Родственники обидятся, если их не позвать.
Как это — свадьба без дяди Миши? Он обиду на всю жизнь затаит!
А перед коллегами мужа мне до самой пенсии глаза прятать?
Андрей стоял в дверном проеме, явно чувствуя себя между двух огней. Он молча смотрел то на упрямое, огорченное лицо матери, то на побледневшую, доведённую до ручки Марину.
В его глазах читалась такая глубокая усталость от этого бесконечного позиционного противостояния, что Марине на мгновение стало по-настоящему жаль своего мужчину.
Они ведь действительно любили друг друга, но это постоянное давление со стороны старшего поколения высасывало из них все соки ещё до того, как их семейная жизнь успела толком начаться.
Кульминация этого абсурдного спектакля наступила внезапно, когда Валентина Петровна, исчерпав словесные аргументы про «людскую молву», решительно полезла в кожаную сумку, вытащила оттуда плотный конверт из крафтовой бумаги, туго набитый деньгами, и с победным стуком бросила его на центр кухонного стола прямо поверх свадебных смет.
— Всё! Хватит с меня этих детских истерик и разговоров про экономию! — безапелляционно заявила она, вскинув подбородок. — Я сама всё оплачу!
Хватит с вас этих глу.постей. Я найму нормального ведущего, договорюсь с рестораном, куплю торт и выберу тебе, Марина, нормальное человеческое платье с кринолином, а не этот мешок картошки, что ты себе присмотрела в интернете.
С вас требуется только одно: в назначенный день прийти красивыми, улыбаться на камеру и благодарить гостей.
Вопрос закрыт!
В кухне повисла звенящая, тяжелая тишина. Было слышно, как за окном монотонно постукивает по подоконнику мелкий августовский дождь, а на холодильнике тикают старые пластиковые часы.
Марина ошеломлённо смотрела на этот конверт, чувствуя, как её личное пространство, её тихие мечты, её право выбора и самый главный день в её жизни просто и цинично покупают с потрохами, не оставляя права на собственное мнение.
Конверт лежал перед ней как символ полного поражения перед лицом старшего авторитета.
Когда Валентина Петровна, довольная собой и уверенная в том, что она совершила великий материнский подвиг, наконец забрала пустые сумки и ушла, хлопнув входной дверью, в квартире стало оглушительно пусто.
Андрей медленно подошел к сидящей за столом Марине, опустился на коленки рядом со стулом, бережно обнял её за талию и уткнулся лбом в её согнутые колени.
— Солнышко моё, прости меня, — тихо, с надрывом прошептал он, заглядывая снизу вверх в её уставшие глаза. — Я знаю, как тебе противно всё это.
Ты же видишь, что она не отстанет, пока мы не сдадимся.
Ну давай уступим ей этот проклятый день? Черт с ним, с этим банкетом, с этими чужими людьми, с тамадой и дурацкими конкурсами.
Мы отбудем эту повинность, отулыбаемся всем её знакомым тётенькам, поедим сухого мяса под майонезом, а потом — сразу в аэропорт, в наш медовый месяц, где будем только вдвоём.
А когда вернемся… слышишь? Когда вернемся, мы закажем ту самую уютную вечеринку в нашем любимом баре, только для наших друзей, без галстуков, без тостов и без этого показушного цирка.
Ну ради меня, пожалуйста? Закрой глаза на один день, давай просто подарим ей этот праздник, чтобы она успокоилась раз и навсегда.
Марина сидела неподвижно, прислушиваясь к учащённому стуку его сердца сквозь тонкую ткань рубашки.
Внутри неё всё ещё бунтовало естественное чувство справедливости и протеста против этого искусственного лицемерия, но холодный рассудок уже шептал, что воевать дальше — значит портить нервы себе и разрушать те самые хрупкие отношения, ради которых они всё это затевали.
Усталость от постоянных скан..далов перевешивала принципы.
Она медленно выдохнула накопившийся воздух, чувствуя, как напряжение в плечах немного отпускает, и грустно, с лёгкой усмешкой посмотрела на будущего мужа:
— Ладно, уговорил. Один день. Но больше никаких уступок.
— Клянусь, — пообещал Андрей. Они еще не знали, как скоро придется проверять крепость этой клятвы на практике.
– Никогда, слышишь, никогда не забуду и не прощу тебе маму! (часть 6)