– Треть наследства моя, я узнавала, – сказала мать и придвинула к себе блюдо с блинами.
Я сидел напротив. Между нами стоял портрет брата с чёрной лентой на углу и стопка, накрытая хлебом.
– Раиса Степановна, его час назад похоронили, – сказал я.
– Вот я и говорю, пока все тут. Цех, дом, машины. Наследников трое: жена, дочка и я. Треть моя по закону.
– Давайте не сегодня, – попросила Полина.
Она вдовела третий день и говорила так, будто сама была в чём-то виновата.
– А когда, Полиночка? Сегодня при людях и решим. Я мать. Я его рожала, я его нянчила, мне положено.
В конце стола перестали стучать ложками. Из Вадимова цеха пришли все, и теперь два десятка сварщиков смотрели в тарелки.
Рядом с матерью сидела Кристина, её дочь от второго мужа. Мне она сестра по матери. Работала у Вадима в приёмной и приехала сюда на «Солярисе», который он же ей и купил.
Мать достала из сумки карточку в целлофане и пустила по рукам.
– Вот он, Вадичка мой, в первый класс идёт. Тридцать лет у сердца ношу.
Карточка дошла до меня. Мальчик с гладиолусами выше головы, без переднего зуба. На снимке был я.
– Лёня, не надо, – тихо сказала Полина и взяла меня за рукав. – Пусть посидит. Она же мать ему, какая ни есть.
Я положил карточку возле портрета и встал.
– Раиса Степановна, вас лишили родительских прав в девяносто шестом году, – сказал я. – По суду. И на Вадима, и на меня. По закону вы ему никто, и трети вашей здесь нет.
Кто-то из сварщиков кашлянул. Мать ко мне даже не повернулась, она говорила столу.
– Лишили! Нюрка, свекровь, отсудила детей и настроила. А бумажку ты покажи. Где она, бумажка? Нюрка померла, дом её продали, а суд тот снесли давно, там теперь «Пятёрочка».
– Мам, ешь, – сказала Кристина. – Потом разберёмся. К нотариусу мы на четверг записаны.
– Вот! Записаны. А ты, Лёнька, сядь. Не ты тут хозяин.
Я снял с вешалки у двери её пальто, рыжее, с лисьим воротником, и принёс к столу.
– Здесь поминают те, кто его помнит, – сказал я. – К нотариусу ходите сколько хотите. А отсюда я вас провожу.
– Гонишь? Мать от сыновнего стола?
– От Вадимова. Он вас за свой стол ни разу не посадил.
Встала она не сразу. Сначала завернула в салфетку три блина, потом забрала от портрета карточку и сунула обратно в целлофан, не взглянув. Пальто я держал, пока она искала рукава.
– Без обид, Лёня, – сказала Кристина уже в дверях. – Закон есть закон. В метрике мать записана, а про лишение у вас одни слова.
Сварщики расходились молча и по очереди жали мне руку. Когда столовая опустела, Полина стала собирать со стола хлеб.
– Зачем ты при всех? – спросила она. – При его людях. Им со мной теперь работать, а они будут это обсуждать.
– А как надо было?
– Тихо. Вывел бы в коридор и там сказал. Вадим бы так и сделал. Он о ней вообще плохо не говорил.
– Он о ней никак не говорил.
– Вот именно. А ты на весь зал: лишили, по суду. Она старая женщина, Лёнь. У неё сын погиб.
– У неё их двое было, – сказал я. – Она не пришла ни к одному.
Полина завязала пакет с хлебом и достала из сумки связку ключей на карабине.
– Мне вчера его вещи отдали. Телефон, часы, вот это. Я даже не знаю, от чего тут половина. От цеха, от гаража, от сейфа, наверное.
Из-за дальнего стола вылезла Уля с планшетом. Ей пять, на поминки её взяли, потому что оставить было не с кем.
– Дядя Лёня, а та бабушка чья?
– Папина мама, – ответила Полина раньше меня.
– А почему она не плакала?
Полина убрала связку и понесла хлеб на кухню. Отвечать осталось мне, и я не ответил.
В пятницу Полина сама поехала к нотариусу. Ей сказали, что заявление от матери наследодателя уже лежит. А ещё через неделю мне написала Кристина: «Мама хочет по-хорошему. Суббота, десять утра, цех».
В цех я приехал в субботу к десяти. Полина просила быть рядом: говорить с ними одна она боялась.
Кристина сидела в приёмной на своём месте, как сидела при Вадиме, и пила кофе из его кофемашины. Мать уже устроилась в кабинете, сумка на коленях, пальто расстёгнуто.
– Мы люди не жадные, – начала Кристина. Говорила она, мать кивала. – Суды, адвокаты, это всем нервы и всем расходы. Шесть миллионов, и мама пишет у нотариуса отказ от наследства.
– Шесть миллионов? – спросила Полина. – У меня на счету зарплата людям на два месяца и кредит за листогиб. Откуда я их возьму?
– Половину цеха продайте. Обороты я вижу, я тут пятый год работаю.
– Половина цеха и так моя, как жены, – сказала Полина. – Вашу треть считают от Вадимовой половины.
– Вот от неё и шесть миллионов, – сказала Кристина. – Мы считали.
– Ты тут работаешь, потому что тебя Вадим взял, – сказал я.
– Взял, потому что сестра. Он родню не бросал. Не то что некоторые.
– Вадик меня не обижал, – подтвердила мать. – Это ты, Лёнька, зверёнышем вырос. Весь в Нюрку.
– Я вырос у бабы Нюры на раскладушке, – сказал я. – Потому что вы уходили на три дня, а возвращались на один. Мне было восемь, Вадиму тринадцать. Кормил меня он. Одевал он. Уроки со мной делал тоже он, после своих.
– Больная я была! Это болезнь, тебе как врачу стыдно не знать.
– Болезнь лечат. А вы не приходили, пока мы росли. Пришли, когда у него появился цех.
– К внучке я пришла! – сказала мать. – Имею право, я бабушка.
Она потянулась через стол и взяла рамку с фотографией: Вадим с Улей на плечах, прошлое лето. Придвинула к себе, ближе к сумке.
– Это я возьму. На память о сыне.
Я забрал рамку у неё из рук и поставил на место.
– Ни шести миллионов, ни одного, – сказал я. – И рамка останется тут. Подавайте в суд.
Полина посмотрела на меня так, будто я расписался в чужой ведомости.
– Подадим, – сказала Кристина. – Только что вы там покажете? Мы узнавали: такие дела столько не хранят. Суд два раза переезжал, архив в подвале заливало.
– Нет бумажки – не было и лишения, – сказала мать и поднялась. – Мать я. В метрике записана. А ты, Полина, думай. До суда оно дешевле.
В дверях она ещё раз оглядела кабинет: станок на календаре, кресло, сейф в углу. Так смотрят квартиру перед покупкой.
Когда их «Солярис» выехал за ворота, Полина закрыла дверь.
– Может, заплатить? – спросила она. – Возьму под цех. Лёнь, я суд не вытяну. У меня Уля ночами не спит, у меня двадцать человек без директора.
– Заплатишь, и она придёт через год. За следующей третью.
– Она же мать ему. Какая ни есть. И ты сейчас за меня ответил, а отвечать мне.
– Тебе Вадим про неё что рассказывал?
– Почти ничего. Пила, бабушка забрала, и всё. Я спрашивала, он уходил в гараж.
– У него бабушкина папка оставалась? Серая, картонная, с тесёмками. Баба Нюра в ней все суды держала.
– Дома я такой не видела. Если где и лежит, то здесь.
Она кивнула на сейф, небольшой, с кнопками.
– Ключ у меня, на той связке. А кода я не знаю. Пробовала его день рождения, Улин, свой, нашу свадьбу. После третьего раза он пищит и запирается на сутки.
– Давай вызовем мастера.
– Не сейчас. Я не могу, чтобы его вещи пилили. Дай мне время, ладно?
– Сколько?
– Не знаю. Я в его кабинете дольше пяти минут не выдерживаю.
– Адвокат что говорит?
– Нелли Борисовна послала запрос в архив суда. Ответа ждать до лета, и неизвестно, что там уцелело. А про алименты сказала, что у приставов давно ничего нет: столько лет прошло.
Я смотрел на сейф. Что в нём лежит, не знал никто, а код знал один человек. У кого теперь спросишь?
Иск мать подала только в мае. А в апреле приехала сама. И не ко мне.
По воскресеньям я обедал у брата. Так повелось, когда родилась Уля, и после февраля Полина просила ничего не менять.
В то апрельское воскресенье в прихожей стояли чужие ботинки на липучках, а на вешалке висело рыжее пальто. Из кухни пахло жареной капустой.
За столом сидела мать, а у неё на коленях Уля ела пирожок.
– А вот и дядя Лёня, – сказала мать. – Уленька, скажи дяде: баба Рая пирожков привезла.
Объявилась она пять с лишним лет назад, а в этом доме была в первый раз. Вадим её дальше ворот не пускал.
– Она сама приехала, – сказала Полина от плиты, не оборачиваясь. – С автобуса, с сумкой. Я не смогла при Уле держать её на крыльце.
– Уля, иди включи мультики, – сказал я. – Мы с бабушкой поговорим.
Уля слезла с колен и ушла, пирожок унесла с собой. Мать проводила её глазами и повернулась к Полине.
– Мне много не надо, Полиночка. Мне к внучке ездить да на лекарства. Ты сама мать, ты поймёшь: родную кровь из дома не выкинешь. А Лёнька пусть не командует, дом не его.
– Дом Вадима, – сказал я. – А Вадим вас сюда не пускал.
– На порог не пускал, – легко согласилась мать. – А деньги слал. Сорок тысяч каждый месяц, пятого числа, шестой год. Не знал? У невестки спроси.
Я посмотрел на Полину. Она вытирала полотенцем сухую тарелку.
– Лёня, это правда, – сказала она.
– Сорок тысяч? – спросил я. – У меня медсестра на участке столько не получает.
– А сын матери слал, – сказала мать. – И не попрекал.
Мать достала телефон, потыкала в экран и повернула ко мне. В банковском приложении стояло: «Вадим Николаевич Д. +40 000 ₽. 5 февраля».
– Последний. За четыре дня до аварии. Он меня простил, Лёнечка. Простил и кормил. Юрист говорит, я у него на иждивении была, суду это ещё и лучше. А ты кто такой, чтобы поперёк брата идти?
– Мне он ничего не говорил.
– А он тебя и не спрашивал. Он старший.
Мать убрала телефон и снова повернулась к Полине.
– Вот и ты плати, как он платил. И к внучке пускай. Тогда и суда никакого не надо.
Полина молчала. Тарелку она так и держала в руках.
– Простил он или нет, спросить уже не у кого, – сказал я. – Спрашивают теперь меня. Я – нет.
Я принёс из прихожей её сумку, ссыпал туда пирожки из миски и поставил сумку у двери.
– Автобус в два сорок. До остановки я довезу.
– Полина! – сказала мать. – Ты хозяйка или он?
– Раиса Степановна, поезжайте, – сказала Полина в тарелку. – Пожалуйста.
Обувалась мать долго, липучки не слушались. Уже в пальто она обернулась.
– С марта ни копейки не пришло. Мне за свет платить нечем. Вот и считай, сынок, кто из вас двоих был человек.
До остановки она не сказала ни слова. Выходя из машины, наклонилась к окну:
– Суд спросит не тебя. Суд спросит бумагу.
Когда я вернулся, Уля смотрела мультики, а Полина так и стояла с полотенцем.
– Давно знаешь? – спросил я.
– С самого начала. Она пришла, когда Уле был месяц. Стояла у ворот с пакетом ползунков. Вадим вышел, говорил с ней минут десять и вернулся белый. А пятого числа перевёл в первый раз.
– И мне ни слова. Шестой год.
– Он просил. Сказал: «Лёньке не говори. Пусть лучше с меня берёт, чем к нему пойдёт».
Мне тридцать семь лет. У меня участок на девятьсот детей, и я по кашлю из коридора слышу, кого класть в больницу. А брат до последнего пятого числа загораживал меня от неё, как загораживал маленького. Обижаться мне на это или спасибо сказать?
– Он ей платил, значит, так хотел, – сказала Полина. – Может, и нам так надо. Платить и жить спокойно. Я в марте уже предлагала им через Нелли Борисовну: денег меньше, зато сразу.
– А мне не сказала.
– Ты бы не дал. Кристина ответила, что теперь им этого мало. И вот, пирожки.
– Потому и пирожки. Ты показала, что с тобой можно торговаться.
Полина бросила полотенце на стол.
– Я показала, что не воюю над могилой! Ты ему брат, а я с ним десять лет прожила. Он много чего не объяснял. Переводы эти. Торт каждый год четырнадцатого ноября, «второй день рождения». Чей день рождения, я так и не узнала.
В дверях появилась Уля с пультом.
– А баба Рая ещё приедет? Она сказала, папа у неё на ручках вырос.
– Иди досматривай, – сказала Полина.
Уля ушла. Полина села и заговорила тише.
– Не ходи в суд сам, Лёнь. Найдётся бумага, отдадим адвокату, пусть бумага и говорит. Не надо, чтобы ты при людях шёл против матери. Вадим бы этого не хотел.
– Сначала пусть найдётся. Дай ключ от сейфа.
Она отцепила ключ от связки и положила передо мной на клеёнку.
– Кода я так и не знаю.
В мае мать пришла ко мне на работу. Приём шёл до двух, в коридоре сидело человек шесть с детьми. Медсестра заглянула в кабинет и сказала шёпотом:
– Леонид Николаевич, там ваша мама. Говорит, вы её не принимаете.
Мать сидела посреди очереди, между коляской и мальчиком с ингалятором, и рассказывала женщинам:
– Сама подняла, сама на доктора выучила. Ночей не спала. А теперь он мать на порог не пускает, вон какой важный стал.
Женщины посмотрели на меня. Одна прижала ребёнка покрепче.
– Раиса Степановна, это детская поликлиника, – сказал я. – Здесь принимают до восемнадцати лет.
– А я к сыну. Мне поговорить.
– У меня приём. Кто следующий?
– Вот, полюбуйтесь, – сказала мать очереди. – Родную мать гонит.
– Мы по записи на одиннадцать двадцать, – сказала женщина с коляской. – А вы за кем занимали?
Мать встала и одёрнула кофту.
– Я на тебя в суде посмотрю, доктор. Иск подан.
– В суде и поговорим, – сказал я.
Я пропустил коляску в кабинет и закрыл дверь. После приёма заведующая попросила меня семейные дела в коридор больше не выносить.
В цех я выбрался только в июне, в субботу. Кристина сидела в приёмной и по субботам: Вадим доплачивал ей за выходные, и доплату пока никто не отменил.
– Заседание назначили на шестнадцатое сентября, – сказала она вместо «здравствуй». – Тебя сюда Полина Сергеевна пустила?
Я показал ключ.
– Ключ не главное, – сказала она. – Кода нет ни у кого. Вадим его даже главбуху не говорил.
Она пошла за мной в кабинет и встала в дверях с чашкой. Я повернул ключ, и сейф пискнул: ждал цифры.
– У тебя три попытки, – сказала Кристина. – Потом он сутки не открывается. Полина Сергеевна уже проверяла.
Дни рождения Полина перебрала без меня. Я стоял и думал про торт. Четырнадцатого ноября девяносто шестого года судья в мохеровой кофте спросила Вадима, с кем он хочет жить, и он ответил за двоих. Из суда он вёл меня за руку, молчал всю дорогу, а дома сказал: «Всё, Лёнька. Сегодня родились».
Я набрал: 141196. Сейф щёлкнул.
– Ты откуда знал? – спросила Кристина.
– Угадал, – сказал я.
Внутри лежали паспорт на листогиб, пачка Улиных рисунков и под ними серая картонная папка с тесёмками. «Дело №» на обложке было зачёркнуто, сверху бабушкиной рукой написано: «Раиса».
– Что там? – спросила Кристина от двери.
– Бумажка.
Решение суда занимало четыре листа, машинописных, с синей печатью. За ним лежал приговор девяносто девятого года: год исправительных работ за злостное уклонение от алиментов. А на дне нашлась школьная тетрадь в клетку, на обложке: «Алименты от Раисы».
Баба Нюра вела её по месяцам. «Декабрь 96 – 0. Январь 97 – 0». Нули шли столбиком, страница за страницей, до её последней весны. Не ноль стоял в одной строке: «Март 98 – 40 р.».
Кристина уже стояла у меня за плечом.
– Это она вам за всё детство сорок рублей заплатила?
– На двоих.
Я перевернул страницу. Дальше шёл другой почерк, Вадимов, печатными буквами, как он подписывал чертежи. «Раисе от меня. Октябрь 2019 – 40 000. Ноябрь 2019 – 40 000». И так до этого февраля.
– Мне она не такая была, – сказала Кристина. – Она меня в музыкалку водила. Она пить бросила, когда я родилась.
– Значит, могла, – сказал я.
– Положи обратно. Это мамины бумаги, про неё.
– Это бабушкины. И Вадимовы.
Я завязал тесёмки бантом и пошёл к выходу. За спиной Кристина уже говорила в телефон:
– Мам, он сейф открыл. Там всё лежит. Нет, вообще всё.
В понедельник мы сидели у адвоката втроём. Нелли Борисовна читала решение стоя, очки на цепочке съехали на кончик носа.
– Архив мне так и не ответил, а оно вот, с синей печатью, – сказала она. – Одного этого решения хватило бы. Родители, лишённые прав, после детей не наследуют, и думать суду тут не о чем. Приговор – вторая стенка: за злостное уклонение от алиментов отстраняют отдельно. Подадим встречный иск.
– А переводы? – спросила Полина. – Они скажут: сын простил, сын содержал.
– Скажут. Только закон про прощение ничего не знает. Восстановить её в правах мог суд, и только пока мальчики были маленькие. А тетрадь не документ. Но судьи тоже люди.
– Мне приходить? – спросил я.
– Незачем. Папку приобщим от ответчицы. К тому же вы, Леонид Николаевич, вправе молчать: дети против родителей свидетельствовать не обязаны. Судья сама вам это разъяснит.
– Вот и не ходи, – сказала Полина. – Пожалуйста. Бумаги всё скажут сами. Не надо тебе при людях против матери.
– Хорошо, – сказал я. – Не пойду.
Нелли Борисовна подвинула ко мне три листа на скрепке.
– Тогда вот, для общего развития. Их иск.
Читать я начал с середины. «Истица одна, без помощи родственников, вырастила и воспитала двоих сыновей, дала им образование». В коридоре поликлиники она говорила это чужим мамам. Теперь написала судье. Шесть лет института Вадим слал мне деньги с ворот и оградок, которые варил в гараже. Слал пятого числа, и только сейчас я это сложил.
– Нелли Борисовна, запишите меня свидетелем.
– Лёня, ты минуту назад обещал, – сказала Полина.
– Минуту назад я этого не читал.
– Юридически ваши показания ничего не добавят, – сказала Нелли Борисовна. – Лишение есть лишение.
– Мне добавят. Вадим туда прийти не может. А кто кого вырастил, пусть услышат не из бумаги.
Полина отвернулась к окну.
– Делай как знаешь, – сказала она. – Только Вадим бы так не сделал.
В воскресенье перед судом Уля встретила меня в прихожей с рисунком. На листе стояла большая фигура в рыжем и маленькая рядом, обе держались за самокат.
– Это я и баба Рая. Она по телефону сказала, что приедет на день рождения и привезёт самокат. А день рождения уже был.
– Она звонит? – спросил я у Полины.
– По видео, раз в неделю. Уля сама просит. Что я должна была сделать, трубку отбирать?
– Дядя Лёня, а ты правда бабушку судить будешь? – спросила Уля. – Она говорит, ты хочешь, чтобы её наказали.
– Судить будет судья. Я расскажу, как было.
– А как было? – спросила она.
– Расскажу, когда вырастешь.
– Я уже выросла, мне шесть.
Я присел, чтобы не говорить с ней сверху.
– Тогда так. Твой папа в двенадцать лет варил мне макароны и водил меня в школу. Потому что больше было некому.
– А баба Рая?
– А бабы Раи не было.
Уля подумала и перевернула рисунок чистой стороной вверх.
– Она сказала, что была.
Полина забрала у неё лист и прилепила на холодильник, под магнит, рисунком наружу.
– После суда сам будешь объяснять, куда делась бабушка, – сказала она мне. – Я не смогу.
Шестнадцатого сентября свидетелей оставили в коридоре. Нас было двое: я и Кристина. Скамейка на этаже стояла одна, и сели мы на неё с разных концов.
– Откажись, Лёня, – сказала Кристина. – Судья сама предложит, нам юрист объяснил. Промолчишь, и никто тебя не осудит.
– А ты зачем пришла?
– Скажу, какая она мать. Мне она хорошая была.
– Скажи. Это правда.
Кристина повернулась ко мне всем корпусом. Она ждала другого ответа.
– Тебя она не растила, это я поняла. Ну и не лезь. А меня растила. И досматривать её мне, не тебе и не Полине. На одну её пенсию, в двушке с ипотекой, на которую Вадим первый взнос дал. Больше никто не даст.
– Он всем сам предлагал, просить не надо было.
– Вот и был человек. А ты с папкой по судам ходишь. Когда она сляжет, я её тебе привезу. Ты же врач.
Ответить я не успел. Дверь зала открылась, и секретарь сказала в коридор:
– Свидетель Дёмин.
Зал был маленький, на три стола. Мать сидела рядом с юристом в тесном пиджаке, Полина напротив, с Нелли Борисовной. Судья, женщина с усталым лицом, полистала мой паспорт.
– Кем приходитесь сторонам?
– Истице сын. Умершему брат, – сказал я.
– Разъясняю: вы вправе отказаться свидетельствовать против матери. Будете давать показания?
– Лёнька, откажись! – крикнула мать с места. – Не срами мать перед людьми!
– Истица, вам замечание, – сказала судья.
– Буду, – сказал я и расписался там, где показала секретарь.
Вопросы задавала Нелли Борисовна.
– С какого возраста вы жили у бабушки?
– С восьми лет. Вадиму было тринадцать. До этого мы жили с матерью, и она уходила. На три дня, на четыре. Вадим варил макароны на плитке. В первый класс меня собирал он и вёл тоже он. Зимой у нас отрезали свет за неуплату, и уроки мы делали у соседки.
– Кто содержал вас после решения суда? – спросила она.
– Баба Нюра, на пенсию. Потом Вадим: после училища он пошёл сварщиком. Институт мне оплатил он, все шесть лет.
– Мать приходила? Помогала?
– Нет. Ни разу, – сказал я.
Юрист матери встал и застегнул пиджак.
– Свидетелю тогда было восемь лет, – сказал он. – Что может помнить ребёнок? Он пересказывает бабушку, у которой с истицей была личная вражда.
– Нюрка их настроила! – подхватила мать. – Отсудила и настроила! Я ходила, она не пускала! Что он помнит, он под стол пешком ходил!
– Ваша честь, прошу показать свидетелю фотографию, которую приложила истица, – сказала Нелли Борисовна. – В иске написано, что это её старший сын и что снимок она хранит тридцать лет.
Секретарь подала мне карточку в целлофане. Гладиолусы выше головы. Я перевернул её.
– Это не Вадим, – сказал я. – На обороте карандашом: первый «А», девяносто пятый год. Вадиму тогда было двенадцать. В первый класс в тот год шёл я.
Юрист матери взял карточку, прочитал оборот и сел.
– Ну перепутала! – сказала мать. – Похожи были! Что ж я теперь, не мать?
– Теперь тетрадь, – сказала Нелли Борисовна. – Свидетель, чей это почерк?
– До две тысячи пятого года бабушкин, – сказал я. – Она записывала алименты по месяцам. Там нули. Одна строка не пустая: март девяносто восьмого, сорок рублей. Дальше почерк брата. Он записывал, сколько переводил ей сам.
Юрист снова вскочил.
– Вот! Сын добровольно содержал мать. Значит, признавал и простил.
– Он записывал это в ту же тетрадь, – сказал я. – Под её нулями. Кто простил, тот счёт не ведёт.
– Свидетель, выводы оставьте суду, – сказала судья.
Но тетрадь она листала долго. Полина смотрела на меня через зал: про макароны и про свет она слышала в первый раз.
Кристину вызвали после меня. Она сказала, что мать водила её в музыкальную школу и не пьёт двадцать семь лет. Это тоже была правда, и никто с ней не спорил.
Судья ушла и вернулась через полчаса. Читала она быстро, без выражения:
– В удовлетворении иска Гущиной отказать. Встречный иск удовлетворить. Признать Гущину Раису Степановну недостойным наследником и отстранить от наследования после смерти Дёмина Вадима Николаевича.
В коридоре мать сидела на той самой скамейке. Кристина ушла подгонять машину, юрист исчез ещё на лестнице.
– Доволен? – сказала мать. – С марта ни рубля. Вадик слал, а ты отнял. На что мне теперь жить, сынок?
Четыре десятирублёвые монеты я наменял утром в киоске, когда покупал воду. Не знал, достану или нет. Достал и поставил столбиком на скамейку возле её сумки.
– Это что?
– Сорок рублей, – сказал я. – Всё, что вы заплатили за нас двоих. Возвращаю. Больше между нами долгов нет.
– Лёня! – сказала Полина у меня за спиной. – Зачем?
Мать смотрела на столбик. Потом придвинула монеты к себе и ссыпала в карман плаща.
– Прокляла бы, – сказала она, – да ты мне никто. Сам сегодня при судье доказал.
Вернулась Кристина, взяла её под руку и повела к лестнице. На меня она не посмотрела. Полину позвали в канцелярию расписаться.
Я остался на скамейке один. Папку мне вернули, она лежала на коленях, и тесёмки я завязал бантом, как завязывала баба Нюра. Руки были спокойные, как после долгого приёма. Столько лет эту папку берёг сначала один человек, потом другой, чтобы однажды её открыли. Открыл я.
– Монеты были лишние, – сказала Полина, когда вышла из канцелярии. – Она старуха, Лёнь. Ей шестьдесят три, и у неё теперь одна пенсия.
– Вадим шестой год платил, чтобы она ко мне не пришла. Она пришла.
Полина застегнула сумку.
– Вадим бы так не сделал. За папку спасибо. А в воскресенье пока не приезжай. Уля спросит про бабу Раю, и я не знаю, что при тебе отвечать.
Свидетельства у нотариуса Полина получила в ноябре, на себя и на Улю. Мне она написала сообщением: «Всё оформили. Спасибо».
Мать, говорят, рассказывает у себя в посёлке, что младший сын обобрал её через суд и кинул сорок рублей, как нищей. Кристина сидит в той же приёмной и ездит на том же «Солярисе». В октябре от неё пришла одна строчка: «Сляжет – привезу к тебе. Ты врач». Я не ответил.
По воскресеньям я теперь обедаю дома. Может, с монетами я и перегнул.
Четырнадцатого ноября я купил «Прагу», какую брал Вадим, и поехал к ним без звонка. Открыла Уля. Полина поставила чайник и не сказала ни слова.
Свечку в торт Уля воткнула одну. Резать велела на три куска: маме, себе и папе. Папин кусок она сама отнесла к портрету.
Мне трети не досталось. Свечку задул я.
Если зацепил рассказ, ваша подписка на канал поможет в продвижении. Заранее спасибо.
Мне приятно, что сосед делает комплименты, хоть кто-то замечает, — огорошила жена при гостях