— Лаптевы не придут, Серёге внуков на выходные привезли, — Геннадий бросил телефон на диван и оглядел накрытый стол так, будто это стол его подвёл. — Журавлёвы тоже отказались, у Гали давление. Фомины вообще трубку не берут.
— А Кудрявцевы? — осторожно спросила Ирина, поправляя салфетку у крайней тарелки. — Они же ещё в среду обещали.
— Эти на даче застряли, у них машина не заводится. В октябре, на даче, ага, — Геннадий сел во главе стола и обвёл взглядом двенадцать пустых стульев. — Всё, Ира, никто не придёт. И знаешь почему?
— Наверное, потому что суббота и у всех свои дела, — предположила она.
— Потому что ты на всех волком смотришь, — отрезал муж. — Люди чувствуют, когда им не рады. Галя у нас в прошлый раз была, так ты весь вечер молчала, как партизан на допросе.
— Я два дня у плиты простояла, Гена, — растерялась Ирина. — Утку с яблоками запекла, мясо по-французски, три салата, канапе с красной рыбой. Так выглядят, когда не рады?
— Накормить и столовая может, — махнул он рукой. — А улыбнуться по-человечески, поговорить с людьми по душам — это не про тебя.
Это был его пятьдесят пятый день рождения, юбилей, к которому Ирина готовилась почти месяц. Утку они в тот вечер ели вдвоём под телевизор, почти не разговаривая. Салаты она в понедельник разложила по контейнерам и унесла на работу, где бухгалтерия смела всё за один обед. Кассир Лидочка, доедая третью порцию, спросила, почему Ирина Николаевна при таких талантах никогда не ходит на корпоративы. Ирина отшутилась, хотя ответ знала точно: потому что она нелюдимая. Так говорил муж, а мужу, наверное, виднее.
Говорил он это давно, лет тридцать, почти с самой свадьбы. Сначала в шутку, потом с обидой, а в последние годы так, будто зачитывал приговор, который обжалованию не подлежит.
Друзья у них когда-то были, и немало. Серёга Лаптев с женой Таней, с которыми каждое лето ездили на шашлыки. Журавлёвы, Коля и Галя, с которыми несколько лет подряд встречали Новый год. Боря Фомин, свидетель на их свадьбе, и его Люба, хохотушка, которую было слышно с другого конца улицы. А потом друзья начали пропадать. Не ссорились, не хлопали дверью, просто звонили всё реже, а потом и вовсе перестали, будто их кто-то аккуратно стирал ластиком.
— Это ты Тане сказала, что у неё в салате морковка крупно порезана, — объяснял Геннадий, когда Лаптевы перестали звать их на дачу. — Вот она и обиделась.
— Я сказала, что морковка крупненькая и сладкая, — не понимала Ирина. — Это же похвала была.
— Ты бы видела своё лицо при этой похвале, — фыркал муж.
Когда пропали Журавлёвы, выяснилось, что Ирина слишком рано ушла с их серебряной свадьбы. Ей наутро нужно было сдавать годовой отчёт, она работала главным бухгалтером на мебельной фабрике и к половине одиннадцатого еле держалась на ногах. Когда перестали звонить Фомины, оказалось, что она не так поздравила Любу с Восьмым марта.
— Мы же ей набор полотенец подарили, — вспоминала Ирина. — Хороший, турецкий.
— Ты бы ещё мыло подарила, — кривился Геннадий. — Люди внимание ценят, а не тряпки.
Ирина спорить перестала и решила работать над собой. В парикмахерской она вычитала в журнале статью «Как стать душой компании» и выучила её почти наизусть. Улыбаться тренировалась в ванной перед зеркалом, пока муж смотрел футбол. Улыбалась соседям, коллегам, водителям маршруток и кассирам в «Пятёрочке», причём так старательно, что однажды молоденькая кассирша испуганно спросила, всё ли с ней в порядке.
— Ирина Николаевна, вас что, повысили? — интересовались на работе. — Вы прямо светитесь.
— Просто настроение хорошее, — отвечала она и продолжала светиться, как велела статья.
Она и сама звонила бывшим друзьям, звала на дни рождения и просто так, на воскресный обед. Её вежливо благодарили и находили причины: дача, внуки, работа, давление. Ирина всё равно накрывала стол, на всякий случай, придумывала, о чём будет говорить с гостями, а вечером убирала чистые тарелки обратно в сервант. Так она и научилась улыбаться гостям, которые не приходят.
***
Последние полтора года Геннадий пропадал по субботам у Лены Широковой. Лена была вдовой Вити Широкова, чей гараж стоял в том же кооперативе, через два бокса от Гениного. После смерти мужа она не закисла, а наоборот, развернулась: держала собственную парикмахерскую, жила в большом доме в частном секторе и каждые выходные собирала у себя людей.
— У Лены полный дом гостей, её все любят, — докладывал Геннадий, возвращаясь в двенадцатом часу и долго не попадая ногой в тапок. — Человек двадцать сегодня было, плов в казане, песни под гитару. Вот это жизнь, Ира, а не наше сидение по углам.
— Позвал бы меня, я бы тоже попела, — предложила как-то Ирина.
— Чтобы ты там всех распугала своим лицом? — Геннадий даже перестал воевать с тапком. — У Лены люди отдыхают, а не на приёме в налоговой сидят.
В феврале, в воскресенье утром, муж сел напротив неё за кухонный стол, отодвинул тарелку с сырниками и сказал, что им надо серьёзно поговорить.
— Говори, я слушаю, — Ирина отложила вилку. — Если про счётчики, то я ещё в пятницу передала.
— Да при чём тут вода и свет! Я ухожу, Ира, насовсем, — объявил Геннадий. — С тобой как в склепе. Я жить хочу, а не доживать.
— Это где каждый день горячий ужин и рубашки выглажены? — уточнила Ирина, всё ещё надеясь, что он шутит.
— Вот, опять ты со своими подковырками, — поморщился муж. — Я ведь не со зла. Просто у Лены полный дом гостей, её все любят. А к нам за десять лет живая душа не зашла.
— А сантехник в ноябре? — напомнила Ирина. — Ты с ним полчаса про рыбалку разговаривал, он уходить не хотел. Видишь, к тебе люди тянутся.
— Тебе всё смешно, — Геннадий встал и прошёлся по кухне. — А мне в октябре шестьдесят. Я хочу, чтобы на юбилей ко мне полный дом пришёл, тосты, песни, чтобы люди радовались. С тобой этого не будет, ты всех отвадила.
— И давно у тебя с Леной всё серьёзно? — спросила она, сама удивляясь, как ровно звучит её голос.
— С прошлого лета, — не стал отпираться Геннадий. — Она меня понимает, с ней легко.
Ирина посидела, разглядывая остывшие сырники, и вдруг поняла, что больше всего её задевает даже не Лена, а это «ты всех отвадила». Тридцать лет она в это верила, тридцать лет репетировала перед зеркалом, а муж теперь уходил туда, где улыбаться за неё будет кто-то другой.
Вещи он собирал два вечера, громко и со вздохами, чтобы было слышно, как ему тяжело. В прихожей, уже в куртке, с двумя сумками у ног, Геннадий остановился и поднял палец.
— Сразу обозначу, чтобы потом без сюрпризов. Гараж мой, и лодка моя, ты на ней ни разу не была.
— Так ты меня с собой и не звал никогда, — согласилась Ирина. — Зато деньги на неё отдала я, если ты забыл. Всю свою годовую премию, двести тысяч, и ещё тридцать из отпускных добавила. Фабрика тогда, в семнадцатом году, крупный контракт закрыла, а ты три недели ходил по объявлениям, выбирал.
— Премия — дело прошлое, — отмахнулся муж. — Лодка на меня записана, права у меня, на воде я. Ты её с берега от чужой не отличишь.
— По борту узнаю, там из-под краски до сих пор «Ирина» проступает, — пожала плечами жена. — Ты сам название выбирал, а через месяц закрасил, потому что в кооперативе над тобой посмеивались.
— Вот видишь, сама всё понимаешь, — ничуть не смутился Геннадий. — И квартиру я, заметь, не делю, так что цени.
— Квартира мамина, по наследству, её делить и нельзя.
— Тем более цени, что я не скандалю, — подытожил он и ушёл, прихватив с собой хорошую сковородку с антипригарным покрытием.
Вечером позвонил из Москвы сын.
— Мам, папа звонил, сказал, что вы расходитесь, — осторожно начал Костя. — Ты там как?
— Нормально, сынок. Тихо у меня, — ответила Ирина. — Как в склепе, говорят.
— Это он тебе так сказал? — возмутился Костя. — Мам, хочешь, я на выходные приеду?
— Не надо, у тебя Сонечка в новый садик пошла, Оле одной тяжело будет. Я справлюсь, я же бухгалтер.
***
Свекровь появилась на третий день. Антонине Павловне было восемьдесят три, ходила она с палочкой, но, хотя лифт опять стоял, на четвёртый этаж поднялась без остановок, видимо, на одном праведном гневе.
— Ты, Ира, не обижайся, а я скажу как есть, — начала она прямо в прихожей, не снимая пальто. — Мужик к людям тянется, а ты держала. Тридцать лет держала. Гена у меня в детстве первым заводилой во дворе был, а с тобой завял.
— Антонина Павловна, да он каждую субботу до ночи в гараже сидел, — вздохнула Ирина и поставила чайник.
— Значит, домой его не тянуло! — обрадовалась свекровь, будто поймала её на слове. — Я тебе ещё на свадьбе говорила: улыбайся почаще, мужчины весёлых любят. А ты всё со своими отчётами.
— Мои отчёты, между прочим, вам пластиковые окна поставили, — напомнила Ирина. — И балкон застеклили.
— Окна окнами, а душа душой, — не сдавалась Антонина Павловна. — И лодку ему оставь, не позорься. Это его отдушина. Тебе-то она на что, ты воды боишься.
— Мне на воде делать нечего, Антонина Павловна, а вот мотор ваш сын со своей отдушиной каждую весну перебирал за мои деньги, — ответила Ирина. — Вот такая я нелюдимая: больше на работе, чем на воде.
Свекровь поджала губы, от чая отказалась, но в дверях всё-таки обернулась.
— А в среду продукты привезёшь? Гене некогда, он у Лены. Мне гречки, кефира и тех конфет, помнишь, с орешками.
— Куплю, Антонина Павловна, всё как обычно, — пообещала Ирина и с удивлением обнаружила, что ей не обидно, а скорее смешно.
***
Её состояние на работе первой заметила Светлана из отдела кадров, с которой они пятнадцать лет сидели через стенку и обедали за одним столом.
— Ты третий день одну и ту же ведомость проверяешь, — сказала она, подсев к Ирине в столовой. — Рассказывай давай.
Ирина рассказала всё: и про склеп, и про Лену, и про лодку с закрашенным именем. Светлана выслушала, ни разу не перебив, и достала телефон.
— Записывай. Маргарита Олеговна, юрист, она мне в позапрошлом году с наследством помогала. Спокойная, как удав, и дело знает.
Маргарита Олеговна оказалась женщиной лет шестидесяти, в очках на цепочке, с таким тихим голосом, что к нему поневоле прислушивались. Она полистала документы, которые принесла Ирина, и сняла очки.
— Раз вы оба согласны и несовершеннолетних детей у вас нет, разведут через ЗАГС, через месяц после заявления. Квартира ваша по наследству, в раздел не входит, гараж ему достался от отца, тоже личное, тут спорить не о чем. Прописка права собственности не даёт: после развода он вам не член семьи, и если сам не выпишется, выпишем через суд, — сказала она. — А лодка на учёте с семнадцатого года, то есть в браке. Поделим, как миленькие.
— Он говорит, что она на него записана, — уточнила Ирина.
— Пусть хоть на соседа будет оформлена, — пожала плечами юрист. — Куплена в браке, значит, общая. Либо он выплачивает вам половину стоимости, либо лодку с вашего согласия продают, и деньги пополам. Не договоритесь добровольно, разделит суд.
Подержанные лодки с японскими моторами, как выяснилось, за эти годы не подешевели, а наоборот, подорожали: по объявлениям такая стоила около трёхсот девяноста тысяч. Когда Ирина сообщила это Геннадию по телефону, он сначала даже не понял, о чём речь.
— Ты что, судиться со мной собралась из-за корыта? — возмутился он. — Тридцать лет вместе прожили, а ты мне теперь половину лодки считаешь?
— Это корыто, между прочим, носило моё имя, пока ты его не закрасил, — ответила Ирина. — Ты же сам хотел без сюрпризов. Вот я и предупреждаю заранее.
— Тебя кто-то научил, — зло сказал Геннадий. — Сама бы ты до такого не додумалась. Подавай в суд, посмотрим, кто кого.
Маргарита Олеговна отправила ему претензию по всем правилам. Развели их в апреле, в ЗАГСе, быстро и буднично. Геннадий пришёл в новой куртке, которую явно выбирал не сам, и всё время смотрел мимо Ирины.
— Претензий друг к другу не имеем, расходимся мирно, — бодро сообщил он сотруднице ЗАГСа.
— Кроме лодки, если уж совсем точно, — вежливо добавила Ирина.
Сотрудница оторвалась от бумаг, внимательно посмотрела на обоих и ничего не сказала, хотя по лицу было видно, что очень хотелось.
В июне, после двух месяцев угроз, Геннадий сдался: с согласия Ирины продал лодку соседу по кооперативу и перевёл ей сто девяносто пять тысяч с коротким сообщением: «Довольна?» Отвечать она не стала, а деньги положила на вклад. Из её квартиры он к тому времени выписался сам, через МФЦ, так что суд не понадобился вовсе. Лодки, на которой она ни разу не была, теперь не стало и у него.
***
В конце августа Ирина помогала соседке с пятого этажа, Валентине Степановне, донести сумки из «Магнита». Лифт, как обычно, не работал, и Валентина Степановна, чтобы не сбить дыхание на лестнице, вполголоса напевала. Ирина и сама не заметила, как начала ей подпевать вторым голосом, пониже, как когда-то в школьном хоре.
— Ну-ка, ну-ка, — соседка остановилась на площадке третьего этажа. — Это что сейчас было?
— Простите, привязалось, — смутилась Ирина.
— Какое тут извиняться, да у тебя альт! — Валентина Степановна поставила сумку прямо на ступеньку. — Ира, нам в хор альты позарез нужны. Хор «Ветераны» при Доме культуры «Строитель», репетиции по вторникам и четвергам.
— Да какой из меня ветеран, мне пятьдесят семь, я ещё работаю, — засмеялась Ирина. — И потом, я нелюдимая. Мне муж тридцать лет это говорил.
— Нелюдимая на собрании жильцов председателю правду про стояки в глаза не скажет, — отрезала соседка. — А ты в позапрошлом году сказала, и стояки поменяли. Мы тогда всем подъездом тебя хвалили, жаль, ты не слышала. А ветеран у нас тот, кто репетиции не пропускает, а не тот, кто на пенсии. Во вторник в шесть я за тобой зайду.
Хором руководил Аркадий Львович, семидесяти четырёх лет, бывший учитель музыки, сухой, остроумный и строгий, как завуч. Он сыграл Ирине пару гамм на старом пианино, послушал и удовлетворённо кивнул.
— Альт, да ещё и ноты читаете, — сказал он. — Вас мне сам Бог послал. У меня в альтах всего две дамы, и обе до октября урожай на дачах охраняют. Встанете с краю, рядом с Ниной Фёдоровной. Она у нас первая в сопрано и громкая за троих, так что держитесь крепче.
— А она меня не заглушит? — забеспокоилась Ирина.
— Она и меня перекрикивает, а я тут двадцать лет командую, — вздохнул Аркадий Львович. — Мы потому и называемся «Ветераны», что выжили рядом с ней.
Нина Фёдоровна, полная и румяная, на это только расхохоталась и с первой минуты перешла с Ириной на «ты». Басом в хоре пел Пётр Ильич, отставной майор, который всем представлялся одинаково: «Пётр Ильич, но не Чайковский, хотя тоже по музыкальной части». Готовили «Ой, то не вечер» и ещё пару старинных песен к концерту на День народного единства. Первые две репетиции Ирина стояла с краю и боялась лишний раз открыть рот, а на третьей так увлеклась, что Аркадий Львович постучал карандашом по пюпитру.
— Ирина Николаевна, звучите вы прекрасно, только не обгоняйте меня, пожалуйста. Я хоть и старый, но пока ещё дирижирую.
В начале октября Нина Фёдоровна объявила после репетиции, что в субботу ей исполняется семьдесят пять и весь хор приглашён к ней домой.
— Все, никаких отговорок, — строго сказала она. — И новенькую берите. Ирочка, ты слышишь? Без тебя за стол не сядем.
Ирина шла домой и пыталась вспомнить, когда её в последний раз звали в гости. Не по работе, не на поминки, не по обязанности, а вот так, потому что без неё не сядут за стол. Выходило, лет одиннадцать назад, да и то звала двоюродная сестра, которой некому было помочь с нарезкой.
В субботу утром она по старой привычке встала перед зеркалом тренировать улыбку, а потом рассмеялась сама над собой и пошла выбирать, что надеть. С собой взяла банку своего лечо, коробку хороших конфет и небольшой букет роз.
В двухкомнатной квартире Нины Фёдоровны набилось человек пятнадцать. Табуретки принесли от соседей, сидели тесно, локоть к локтю. Пётр Ильич рассказывал, как в молодости на учениях перепутал два батальона и чуть не получил за это благодарность от командования. Аркадий Львович поправлял всех, кто запевал за столом не в той тональности. Валентина Степановна каждому по очереди сообщала, что Иру нашла именно она, лично, на лестнице между третьим и четвёртым этажом.
— Ирочка, а чего ж ты раньше к нам не пришла? — спросила раскрасневшаяся именинница, подкладывая ей салат. — С тобой так легко. Сидишь, смеёшься, слушаешь хорошо. У меня невестка вот слушать совсем не умеет, а ты умеешь.
— Так меня никто не звал, — честно ответила Ирина.
— Ну так теперь всё, — Нина Фёдоровна хлопнула ладонью по столу. — Ты наша, обратно не отдадим.
Домой Ирина вернулась в одиннадцатом часу, охрипшая от песен, с контейнером голубцов, которые хозяйка вручила ей на дорогу почти силой. Она поставила их в холодильник и поймала себя на том, что всю дорогу от остановки улыбалась, хотя ни о какой статье при этом не вспоминала.
***
Через неделю позвонил Костя.
— Мам, папа меня на юбилей зовёт, к Лене, в субботу, — сказал он как-то неловко. — Говорит, человек тридцать будет, всех старых друзей позвал, Ленины подруги придут. Я сказал, что не смогу, у Оли смена, Соню не с кем оставить. Ты не обидишься, если я его просто по телефону поздравлю?
— Сынок, это твой отец, поздравляй, как считаешь нужным, — удивилась Ирина. — Я-то тут при чём?
— Он странно разговаривал, — помолчав, добавил Костя. — Как будто ему очень надо, чтобы все пришли.
В субботу вечером Ирина квасила капусту, когда в половине одиннадцатого телефон зазвонил с номера, который она так и не удалила, хотя не набирала лет десять.
— Ира, это Боря Фомин, — голос был смущённый и хрипловатый. — Помнишь ещё такого?
— Боря, ты что, ты же у нас на свадьбе свидетелем был, — ответила Ирина. — Что-то случилось?
— Да как сказать… Гена сегодня шестьдесят отмечал, у Лены своей. Позвал всех: нас, Лаптевых, Журавлёвых, Кудрявцевых, Лениных подруг. Не пришёл никто, Ира, ни одна душа.
— Неужели и Серёга Лаптев не пошёл? — не поверила она. — Они ж с Геной с армии дружили.
— У Серёги к нему свой счёт, сейчас поймёшь, — вздохнул Борис. — Гена мне час назад позвонил, уже навеселе, кричал, что это ты всех против него настроила. Даже на юбилей, мол, из-за тебя никто не пришёл. Я трубку положил, сижу и думаю: ты ведь, наверное, все эти годы тоже считала, что это из-за тебя. Люба говорит: звони и скажи наконец, хватит молчать.
— О чём, Боря?
— О том, что все давно знают, кроме тебя. Он у всех занимал и не отдавал. У меня в семнадцатом году шестьдесят тысяч взял, сказал, на мотор для лодки не хватает.
Ирина отложила нож и села на табуретку.
— Мотор входил в те двести тридцать тысяч, которые я заплатила, — медленно сказала она. — Целиком, вместе с лодкой.
— Вот и я теперь понимаю, — сказал Борис. — У Серёги он ещё раньше брал, на ремонт машины, когда в столб въехал. А у Журавлёвых сто тысяч, сказал, что ты в больнице лежишь и деньги на лечение срочно нужны. Галя потом всё переживала, навестить тебя рвалась, а Гена говорил, что ты никого видеть не хочешь.
— Боря, я за тридцать лет два раза на больничном была, и оба раза с простудой, — ответила Ирина и не сразу смогла продолжить. — Значит, Галя все эти годы думала, что я её видеть не хочу?
— Мы все к тебе хорошо относились, Ира, — продолжал Борис. — Просто к нему не ходили. Придёшь в гости, а там опять: «Боря, выручи до получки». Отказывать неловко, давать уже нечем. А звать тебя одну без него, сама понимаешь, как? Он бы такой скандал устроил. Вот все потихоньку и разошлись.
— И куда же он эти деньги девал? — спросила Ирина.
— Так в гаражах он душа-человек был, — невесело усмехнулся Борис. — То мясо на всех купит, то угощение выставит, то кому-то на запчасти одолжит. Его там любили и щедрым называли.
— За чужой счёт можно и щедрым быть, — заметила Ирина.
— Ленины подруги, кстати, тоже не пришли, — добавил Борис. — Он и там успел перезанять, у её кума тридцать тысяч ещё летом взял, а город у нас небольшой, слухи быстро ходят. Он мне, между прочим, от матери звонил: Лена его сегодня же туда и отправила, вместе с сумками.
В трубке что-то зашуршало, и вместо Бориса заговорила Люба, такая же звонкая, как тридцать лет назад.
— Ирочка, это я. Ты уж прости нас, что столько лет молчали, — затараторила она. — Я ведь твою открытку до сих пор храню, ты мне её на пятидесятилетие по почте прислала, когда мы уже и не общались. Одна ты тогда и вспомнила. Приходи к нам на неделе, а? Посидим, как раньше.
— Обязательно, Люба, — пообещала Ирина. — Только не во вторник и не в четверг, у меня в эти дни репетиции. Я теперь в хоре пою.
— Ну надо же! — ахнула Люба. — А Гена всем рассказывал, что ты людей не любишь.
***
В воскресенье утром в дверь позвонили. На пороге стоял Геннадий, помятый, с большой спортивной сумкой и букетом хризантем, на котором ещё болтался ценник из ларька у остановки.
— Ир, давай без всего этого, — начал он, не дожидаясь приглашения. — Погорячились оба, и хватит. Мама говорит, тебе одной тяжело.
— Это маме твоей с тобой непросто, у неё раскладушка одна, и та скрипит, — ответила Ирина, не отходя от двери.
— Лена эта оказалась пустышкой, — продолжал Геннадий, будто не услышал. — Вокруг неё одни нахлебники, только поесть да попеть приходят. Никакой души, одна видимость.
— А мне вчера Боря рассказал про другого любителя пожить за чужой счёт, — покачала головой Ирина. — Который у друзей занимал на мотор, давно купленный женой. И на лечение жены, которая ни в какой больнице не лежала.
Геннадий побагровел и переложил сумку из одной руки в другую.
— Борька, значит, наболтал, — процедил он. — Нашла, кого слушать. Да я бы всё отдал, это мужские дела, тебя они не касаются.
— Ещё как меня, Гена, — спокойно сказала Ирина. — Тридцать лет я была виновата, что к нам никто не ходит. Улыбаться перед зеркалом училась, статьи читала, людям звонила, извинялась непонятно за что. А они, оказывается, не меня обходили, а твои долги. Удобно ты устроился: занимал ты, а волком смотрела я.
— Ну ошибался, может, — набычился он. — Все ошибаются. Пусти домой, сядем, поговорим нормально.
— Склеп, говоришь? Это ты в нём один остался, — ответила Ирина и закрыла дверь.
Хризантемы он оставил на коврике, вместе с ценником. Ирина дождалась, пока внизу хлопнет дверь подъезда, выждала для верности ещё полчаса, забрала цветы, срезала ценник и поставила их в вазу: они-то ни в чём не были виноваты.
Во вторник позвонила Антонина Павловна, и голос у неё был совсем не такой боевой, как в феврале.
— Ирочка, может, примешь его обратно? — жалобно попросила она. — Он у меня всё подъедает, телевизор до ночи смотрит и храпит так, что соседи в стенку стучат. Я уже старая для такого.
— Антонина Павловна, вы же сами говорили: мужик к людям тянется, — напомнила Ирина. — Вот пусть и тянется, теперь ему никто не мешает. А продукты я вам в среду привезу, как всегда. Гречку, кефир и конфеты с орешками.
***
В четверг без двадцати шесть Ирина стояла на крыльце Дома культуры «Строитель» и искала в сумке папку с нотами. Телефон звонил уже третий раз подряд: сначала Геннадий, потом Антонина Павловна, потом снова Геннадий. Ирина посмотрела на экран, выключила звук и убрала телефон на самое дно сумки, под ноты.
— Ира, ты чего там застряла? — окликнула её из дверей Валентина Степановна. — Аркадий Львович уже всех рассаживает, сегодня прогон к концерту.
— Бегу, Валентина Степановна, уже бегу, — отозвалась Ирина.
В зале пахло пыльными бархатными кулисами и духами Нины Фёдоровны, которые та никогда не жалела. Пётр Ильич занял Ирине место и подмигнул. Аркадий Львович постучал карандашом по пюпитру и строго оглядел свой хор.
— Альты, внимание, — сказал он. — Ирина Николаевна, сегодня вы вступаете первой. И не вздумайте стесняться, у нас в хоре нелюдимых не держат.
Ирина улыбнулась, даже не вспомнив про зеркало, и вступила первой.
— Заработай сначала, — усмехнулся муж и поделил холодильник. А я в декрете