— Подпишешь согласие на продажу и не будешь изображать сироту при живой матери, — сказала мама, не разуваясь. — Антону нужны деньги. Сегодня, Лена.
С ее сапог на мой керамогранит стекала грязь. Антон сидел за кухонным столом в спортивном костюме.
— Сколько? — спросила я.
— Десять миллионов, — ответил он и с мокрым хрустом содрал зубами кожу возле ногтя. Кровь блеснула на пальце. Он сплюнул заусенец в блюдце. — Для тебя не смерть. Продашь бабкину двушку, половину мне.
— Не плюй на стол.
— Ой, простите, мадам. У тебя тут музей чистоты.
Мама вскинулась:
— Не цепляйся. У брата беда. Партнеры кинули, поставка зависла, люди ждут деньги. Ты же не хочешь, чтобы его у подъезда встретили?
— Я хочу, чтобы он перестал врать.
Антон ударил ладонью по столу:
— Да что ты знаешь? У тебя три студии маникюра, ты сидишь среди лаков и умничаешь. А бизнес — это риск!
— Когда я закрывала твои микрозаймы, это тоже был риск?
— Ты опять начинаешь счет?
— Нет. Просто помню.
Мама сняла пуховик, бросила на стул:
— Лена, бабушка оставила квартиру не для того, чтобы ты в нее вцепилась. Она бы помогла Антону.
— Бабушка оставила квартиру мне. Дарственная оформлена при нотариусе.
— Она кашу солила сахаром!
— А ты приезжала к ней три раза за два года. Один раз забрала банки с огурцами.
— Ты бессердечная.
— Я меняла ей пеленки, мама. С бессердечием там было сложно.
Антон снова полез пальцем в рот.
— Короче, сеструха. В субботу у тети Нины поминки. Родня соберется. Там скажешь при всех, что продаешь. Без выкрутасов.
— При всех?
— Да. Семья должна знать, кто человек, а кто жадная крыса.
Я посмотрела на кровавую полоску на столе.
— Хорошо. В субботу поговорим при всех.
— Вот видишь, — мама облегченно выдохнула. — Можно же нормально.
Когда они ушли, я долго терла стол хлоркой. Не пятно, а их уверенность, что чужая жизнь — это тумбочка с деньгами.
К субботе я знала главное. Юрист подняла документы: квартира на Профсоюзной была моей. Антон никакой поставкой не занимался. Он проиграл девять миллионов на ставках, потом занял у Сергея Ломакина и пообещал вернуть после продажи «семейной квартиры».
Поминки тетя Нина устроила в двушке на первом этаже: шторы с люрексом, селедка под шубой, котлеты, водка под батареей. Родня пришла бодрая. У нас так: умерший лежит в памяти, живые — в салатах.
— Леночка, садись, — сказала тетя Нина. — Ты похудела. Деньги есть, а щек нет.
Мама устроилась во главе стола.
— Давайте помянем, а потом решим семейный вопрос. Антону нужна поддержка. Лена обеспеченная, не обеднеет.
Антон поднял рюмку:
— За бабушку. Она бы не дала родному внуку пропасть, в отличие от некоторых.
Я поставила стакан с компотом.
— Бабушка помогала тем, кто к ней приходил.
Мама зашипела:
— Не начинай. Сегодня не день твоих обид.
— Сегодня как раз день правды.
Антон усмехнулся:
— Сейчас нам расскажут, как тяжело жить с тремя кассами и ресепшеном.
— Нет, я расскажу, почему квартиры ты не получишь.
За столом стало тихо.
— Что ты сказала? — спросила мама.
— Квартира не продается. Денег Антону я не дам. Ни десять миллионов, ни десять рублей.
Антон вскочил:
— Ты офонарела?
— Сядь. У Нины стул старый, сломаешь — опять партнеров обвинишь.
— Ах ты…
— Сядь. Ты сам хотел разговора при родне.
Он сел, пальцы дрожали. И опять этот хруст — кожа возле ногтя пошла зубами.
Тетя Нина поморщилась:
— Антон, ты хоть на поминках себя не ешь.
Я достала синюю папку.
— Это расписка Антона на четыре миллиона Ломакину. Вот подпись, дата и фраза: «Верну после продажи квартиры на Профсоюзной». Квартиры, которая ему не принадлежит.
Дядя Витя взял лист:
— Антоха, ты у Ломакина занял? Он же людей на проценты сажает.
— Не лезь, дядь Вить.
— Ты нас сам позвал.
Я положила второй лист.
— А это переводы в букмекерскую контору. Восемь месяцев. Девять миллионов триста. Футбол, хоккей, киберспорт. Мама называла это поставкой стройматериалов.
Кузина Ира тихо сказала:
— Галя, ты же всем говорила, что у него склад.
Мама стукнула вилкой:
— А ты молчи! У тебя муж алименты прячет!
— Мой муж хотя бы бабушкины квартиры не закладывает.
Антон багровел:
— Вы все крысы! Пока я поднимался, никто не верил!
— Ты поднимался только по лестнице к моему кошельку, — сказала я.
Мама резко встала:
— Лена, хватит! Он твой брат. Ошибся. Но его могут покалечить. Ты потом с этим жить будешь?
— А ты жила, когда я ночами сидела у бабушки, а утром ехала открывать студию?
— У тебя всё есть!
— Потому что я работала. А не потому что мама выбивала мне «семейный ресурс».
Антон наклонился через стол:
— Эти люди могут к тебе прийти.
— Пусть. Я вчера написала заявление участковому и передала юристу копии твоих расписок. А квартиру перевела в доверительное управление. Продать, заложить или подарить ее теперь нельзя без процедуры. Ты опоздал.
Он застыл.
— Ты специально?
— Да. Впервые специально защитила себя, а не тебя.
Дядя Витя выдохнул:
— Наконец-то кто-то сказал взрослое слово.
Мама начала плакать злобно, без слез:
— Ты нас убиваешь. Ты останешься одна среди своих чистых полов.
— Чистые полы хотя бы не просят десять миллионов.
Антон вдруг засмеялся:
— Ладно. Победила. Только Ломакин уже знает, где твоя студия. Мама ему сказала, чтобы он поверил, что деньги будут.
Комната будто сжалась.
— Что? — спросила я.
Мама побелела.
— Я дала адрес. Он не верил Антону. Я сказала, что ты хозяйка, что квартира твоя, что ты поможешь.
Антон заорал:
— Ты совсем дура? Зачем адрес дала?
— Ты орал, что тебя убьют!
Я набирала администратора.
— Паша, закрывайте дверь на второй замок. Тревожную кнопку нажми. Клиенток не выпускайте по одной, ждите охрану.
Мама шептала:
— Лена, я не хотела плохого.
— Ты привела вымогателей к моим девочкам. Там администратору двадцать два.
— Я хотела спасти сына.
— Нет. Ты хотела, чтобы заплатила дочь.
Антон рванул к двери.
— Я сам разрулю.
Дядя Витя встал перед ним:
— Сиди, решала. Разрулишь сейчас селедку вилкой.
Через двадцать минут Паша прислал видео: двое в темных куртках дернули ручку студии, увидели машину Росгвардии и ушли. Потом у Антона зазвонил телефон. Голос Ломакина был слышен всем:
— Ты меня на бабу с салоном вывел? Завтра в девять сам приедешь. Без мамы и сказок.
Антон сидел серый. Мама смотрела в оливье так, будто там лежала вся ее жизнь: слипшаяся, пересоленная, прикрытая майонезом.
— Мама, — сказала я, — сейчас ты пишешь мне сообщение: «Я передала адрес твоей студии кредитору Антона без твоего согласия». Или я пишу заявление полностью, с твоей ролью.
— Ты посадишь мать?
— Я мать двадцать лет вытаскивала. Сегодня веревка кончилась.
— Лена…
— Пиши. Без «я не думала».
Она достала телефон. Антон прошипел:
— Мам, не смей.
И вдруг она посмотрела на него не как на «бедного мальчика», а как на взрослого мужика, который сожрал ее жизнь вместе с моими деньгами.
— Замолчи, Антон. Хоть раз в жизни замолчи.
И написала.
После этого поминки рассыпались: тетя Нина складывала котлеты в контейнер, Ира мыла бокалы, дядя Витя курил на лестнице. Никто уже не говорил про семью.
У подъезда мама догнала меня.
— Лена, я правда думала, что спасаю его.
— Ты просто привыкла, что я плачу за ваши пожары.
— А как мне теперь жить?
— Начни с того, что не ври. Это недорого.
В студии девочки сидели в подсобке, пили чай из пластиковых стаканчиков и делали вид, что не испугались. Я отправила всех домой на такси и впервые не почувствовала вины за свои деньги.
Через неделю Антон сам пришел к участковому: не из совести, а потому что Ломакин оказался страшнее протокола. Потом уехал в Тверь грузчиком на склад. Мама продала гараж и серьги, чтобы закрыть мелкие долги. Родня стала звонить реже и говорить вежливее.
Бабушкину квартиру я не продала. Оставила сервант, ее кресло и чашку с трещиной. Иногда приезжаю, открываю форточку, слушаю, как за стеной ругаются соседи и шипят батареи.
И мне спокойно.
Не потому что я победила семью. Семью нельзя победить, если ее там никогда не было. Просто бабушка оставила мне не метры. Она оставила право больше не быть удобной.
Ты должен содержать моего ребенка